Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон
— А что делает мама? — спросила Виджет.
— Сядет в кресло, где раньше был шлем, и две минутки поспит, — сказал я и потянулся к выключателю.
— А я?
— А ты хорошо себя вела?
— Ну, не знаю… Наверное, хорошо. Но я разбила твой стакан для бритья.
— О-о…
— Но зато я заботилась о маме, когда тебя всю ночь не было дома.
— А как ты заботилась?
— Я сказала ей, что ты замечательный.
— Так и сказала? Господи, благослови тебя, маленькая!
— Это было не трудно. Ты потом сам скажи ей об этом.
— Ты думаешь, Виджет, она сама не знает? — смеясь, спросил я.
— Наверное, знает…
— Ну, что там у вас? — крикнул я Генри.
— Выключай! — отозвался он.
— Давай теперь ты, — сказал я Виджет.
— Хорошо, только сначала ты поцелуй маму, чтобы она стала веселой.
Я там и сделал. Один лишь взгляд в безоблачные глаза жены подсказал мне, что с ней опять все в порядке.
— Это лишь сны, любимый, — пробормотала она, когда я дал ей такую возможность. — Глупые сны. Я даже не помню, о чем они были. Но там были все мы: ты, Виджет и я. Только я понять не могу, почему там все было так плохо…
— Я знаю, — прошептал я. — Позже я расскажу тебе.
Мне нужно было снова включать устройство, чтобы обработать Виджет. Когда все закончилась, мы с Кэрол вышли в салон. Наша дочь крепко спала и улыбалась во сне. Кэрол наклонилась и поцеловала ее.
— Мам-очка, — пробормотала она, не открывая глаз, как всегда делала, когда была вдвое меньше.
— Привет, Видж, — сказал я.
— Привет! — она открыла глаза.
— Видела что-нибудь во сне, соня?
— М-м… — протянула она, и взгляд ее внезапно стал настороженным.
— Продолжай, крошка. Все нормально, — сказал я.
— Только не сердись, папочка. Но мне приснилась моя старая кукла.
— Точно знаешь, что приснилась?
— Да. Приснилась. Но я притворилась, будто это было по-настоящему. Мне очень жаль, что она не настоящая. Я бы хотела, чтобы у меня была такая кукла.
Мы с Кэрол обменялись пораженными взглядами.
— А еще мне жаль, что Микки-Маус тоже не настоящий, — продолжала дочь. — Мама!
— Да, любимая?
— А что будет на завтрак?
Виджет снова была в норме.
— Что здесь происходит? — раздался вдруг негодующий баритон.
Мы все застыли.
— Уикерхэм, — прошептал Генри.
— Кто там? — прозвучало из-за двери.
— Это я, Годфри, — отозвался я. — Входите.
Уикерхэм вошел, высокий, широкоплечий, весь в черном. Виджет тут же спряталась за мать. Больше никто не шевельнулся. Перешагнув через порог, Уикерхэм увидел Генри и сбился с шага, заметив его распухшие губы. Он казался уже не таким высоким, когда остановился и повертел головой, глядя на Мари, Кэрол и Виджет, а затем рывком повернулся ко мне.
— Вся компания в сборе, — сказал я. — Все мысли вылетели у меня из головы. — Они исправлены, — почти беззвучно добавил я.
Рот Уикерхэма чуть приоткрылся. Взгляд его метался с женщин на меня и обратно. Краем глаза я увидел, как побледнел Генри.
— Значит, вы все знаете, — сказал он. — Это вы сделали.
— Да, — сказал Уикерхэм, сказал это мне.
Генри подошел вплотную к Уикерхэму, который высился над ним, как скала. На скулах Генри так и играли желваки.
— Поднимите руки, — почти вежливо сказал он.
Уикерхэм взглянул на него с неожиданным негодованием, поднял свою ручищу, но не ударил и даже не пихнул, а лишь чуть дотронулся до груди Генри.
— Это он подал идею, как все исправить, — сказал я, показав на Генри.
Уикерхэм взглянул на Генри так, словно впервые увидел его.
— Вы? — внезапно охрипшим голосом прокаркал он. — А я вот не сумел!
И тогда Генри ударил его. Только один раз. Это было великолепный удар.
После этого говорить с Уикерхэмом стало гораздо легче. Он рухнул в кресло, опустил голову и принялся рассказывать. Я не мог глядеть на него. Никогда я не видел шефа таким жалким. И я подумал, что ощутил тысячную долю той потери, какую другие ощутили во всю силу, когда в их сознании самые сокровенные мечты вдруг стали реальностью.
— Я не планировал ничего этого, — сказал Уикерхэм. — Синапсы выполнения желаний — вот над чем я работал, и это правда. Я хотел, чтобы мозг, обработанный моими лучами, стал более совершенным. Я хотел визуализировать цель, а потом, при помощи луча, увидеть конечный результат и все промежуточные этапы. Я не знал, что все это останется в сознании. Я не знал, что, мои лучи что-то вытащат из подсознания и сделают это реальным, таким реальным, что без него и жить-то станет невозможно. Но джинн уже вылетел из бутылки.
— Что же заставило вас поставить опыт над этими женщинами? — спросил я.
— Вы сами, — ответил Уикерхэм. — Вы оба являетесь моей лучшей командой. Но я чувствовал, что не смогу убедить вас или приказать сделать нужные исправления. И еще я понимал, что вы не вложите в это дело все свои таланты, если у вас не будет личных мотивов.
— Это может быть правдой, Генри, — сказал я.
— Нет, этот не правда, — жестко ответил Генри. — Правда в том, что он не мог прийти к нам и сказать, что облажался и сам находится под влиянием своей адской штуковины. Он, великий Уикерхэм. Так ведь?
Уикерхэм молчал.
— А зачем нужна была эта детская возня с сигнализацией и инфракрасными лучами?
— Нужно было максимально затруднить вам доступ к объекту, иначе у вас не было бы стимула полностью выложиться.
— Чушь! — заявил Генри.
Я с изумлением глядел на него. Никогда я не видел Генри таким. Чтобы он спорил с боссом…
— Вы попытались исправить все сами и не смогли, — продолжал тем временем Генри. — Но вам нравиться видеть в нас низших, чем вы, существ. И если вы не смогли сами все исправить, то не хотели, чтобы у нас все легко получилось. Я прав?
— Ну… Я так не думал, — пробормотал Уикерхэм.
— И теперь вы хотите чтобы мы исправили вас самих? — спросил Генри.
— Да, — прошептал Уикерхэм. — Да… пожалуйста.
Меня вдруг затошнило.
— Салоном владеете вы?
— Я купил его, когда узнал, что туда ходят ваши жены.
Желваки снова заходили на скулах Генри.
— Весь фокус в том, — размеренно сказал он, — чтобы получить луч, противоположный по фазе на сто восемьдесят градусов. Обратная связь будет установлена в течение пятнадцати минут. Пошли отсюда, дети мои.
И мы все направились к двери, только я задержался. Уикерхэм не двинулся с места. Я увидел, что Кэрол остановилась у двери, и пошел к ней, а когда обернулся, Уикерхэм все также смотрел вдаль — никого и
