Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон
Прихрамывая, я бросился в маленькую комнатушку и включил устройство. Загудел вентилятор фена.
Я смотрел на экран осциллографа, и, когда волновое отображение луча полностью сформировалось, переключил пластины инвентора и стал постепенно добавлять усиление сигнала. Когда на мерцающем экране появилась новая конфигурация, я щелкнул главным выключателем и выбежал к Генри.
Он снова спал, спал вроде бы обычным сном, со счастливым выражением лица. Нижняя губа его немного отвисла, и из уголка рта вытекла тонкая струйка крови. Я потряс его, и Генри мгновенно проснулся, открыл глаза, усмехнулся, но тут же вздрогнул.
— Годфри! Что случилось? — Он провел рукой по губам, уставился на кровь на пальцах, затем перевел испуганный взгляд на меня.
Потом вскочил на ноги и с диким видом осмотрелся.
— Годфри! Где мы? Что мы здесь делаем? Что со мной произошло? Это что, больни… Да нет, не похоже. Сейчас уже утро?..
Он пошатнулся, и мне пришлось усадить его обратно в кресло, поскольку ноги у него дрожали. Он вернулся в кресло, даже ничего не заподозрив. Кровь на подбородке казалась ярко-красной на фоне бледного лица. Я нашарил в кармане носовой платок и вытер ему лицо.
— Что ты помнишь последнее? Я расскажу тебе, что случилось потом.
— Что помню… Я не могу… я был… — он наклонился и схватился руками за лоб, выплюнул изо рта кровь и пробормотал: — Я шел по дороге, направляясь к тебе домой… Меня что, сбила машина?..
— А что было перед тем, как ты ушел из дома? Ты помнишь это?
— Конечно, — медленно проговорил он. — Мари… она беспрестанно говорила о… о том случае в «Альтаире, когда я ударил… вернее, она придумала, что я ударил…
— Ну, да, — прервал я его. — все ясно. Сейчас расскажу тебе остальное. Только последний вопрос: где сейчас Уикерхэм?
— Что за глупости? Н-ну… Наверное, дома или у себя в лаборатории… Но почему ты спрашиваешь?
Я понял, что все это время даже не дышал, и сделал глубокий, облегченный вдох.
Все вышло, как надо. Противоположный по фазе луч стер предыдущий эффект. Одновременно он стер и остальные воспоминания, но это не страшно. Это как после удара током. Пот бежал у меня сзади по шее, пока я думал о том, что могло бы произойти, не догадайся я увеличивать мощность постепенно. Но как без дальнейших экспериментов можно определить воздействие на разных людей? Больше или меньше будет сопротивляться мозг женщины? Ведь в случае неудачи можно увидеть, как твоя любимая сходит с ума. А предварительные опыты заняли бы слишком много времени.
Я сел на пол, Генри опустился обратно в кресло, и я рассказал ему все, что тут произошло. Для него все это было поразительным, да и для меня тоже, пока я рассказывал ему о нашем вторжении в охраняемое помещение и о его «сне» в кресле, где он «увидел», что Уикерхэм мертв.
— Что ж, нужно сделать еще один опыт, — сказал Генри, когда я закончил.
— На ком же.
— Разумеется, на мне. На ком же еще?
— Генри, ты с ума сошел! Я не могу сделать это с тобой!
— А почему? У тебя были причины выбрать меня для первого опыта, и они остаются актуальными.
— Ты кое-что забыл — ты и в первый раз не соглашался на этот эксперимент, потому что зациклился за том, что Уик умер, а потому никакие опыты уже не нужны.
— Годфри, — сказал Генри, — усмехнувшись той половинкой губ, которые еще не распухли, — а больше у нас никого нет. Ты слишком сильный, и я не смогу с тобой справиться, если ты поведешь себя так же, как вел я.
— Ну, да, ты прав, — задумчиво сказал я.
Тем не менее, я ничего не мог решить, пока мы торчали в салоне, снова и снова проверяя схемы устройства, а наши усталые умы отказывались нам служить.
— Давай рассмотрим это с другой стороны, — сказал, наконец, Генри. — Если бы мы только знали побольше о мозге, что-то такое, что подсказало бы нам, что именно делает с ним это устройство, внушая ему ясные, неискаженные галлюцинации…
— Чтобы мы могли их изменить, — подхватил я и повторил: — Исказить их…
Внезапно я вскочил на ноги, и мой вопль эхом отразился от стен.
— Бога ради, Годфри, — пораженно сказал Генри. — Не нужно так кричать. Ты перебудишь всю округу!
— Вот именно! — захохотал я. — Именно! Искаженный! Искаженные, дурачок ты этакий!
— А теперь помолчи, — сказал Генри. — Думать буду я… Искаженные?
— Конечно! — я схватил его за руку, потащил в комнатушку и стал хватать с полок обмотки, разъемы и сопротивления. — Намного проще создать искажение, чем придумать новую конфигурацию! Я могу ввести в луч любые помехи. Вот наше лекарство! Разве ты не понимаешь? Галлюцинации вызываются некими сложно модулированными волнами, и в результате они получаются ясными и логичными — совсем, как реальность. И после даже никакими фактами нельзя их исправить. Пока они длятся, они чистые, логичные, безупречные. Они — само совершенство, с которым мы ничего не можем поделать. Следовательно, нужно немного исказить волны, чтобы они перестали быть совершенными. Они останутся похожими на реальность, но с ними уже можно будет жить.
— Ну, я… — пробормотал Генри. — Но откуда тебе известно, какие нужно ввести помехи? Я имею в виду, какую именно часть волны требуется исказить?
— А ты не понимаешь? Это без разницы! Это диктует сама природа совершенства. Не важно, где оно подпорчено, главное — оно становится испорченным!
У Генри загорелись глаза.
— Если ты введешь искажения, галлюцинации станут немного нечеткими. Не в фокусе. Как…
— Да, как сон! И на них уже не будут обращать внимания, как на любой сон! Давай-ка за работу. Думаю, у нас все получится.
Я создал простенькую схему и подключил ее к осциллографу. На экране появилось пятно. Изменяя вертикальные и горизонтальные параметры, я добился получения почти совершенного кольца.
— А теперь гляди, — сказал я.
Я добавил усиление. Кольцо расширилось. Добавил еще… и еще немного… внезапно один край кольца задрожал, запрыгал зигзагами и вытянулся, выбрасывая кривые
