Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

Я говорил всё это с тёплой, приветливой интонацией коллеги, готового бескорыстно помочь старшему товарищу. Дамы рядом снова переглянулись. Одна из них — пожилая, с диадемой — посмотрела на Демидова с сочувственным любопытством. У неё на лице было ясно написано: ну посмотрите, какой милый молодой человек, какой внимательный, не упустите случая.

Демидов держал лисью улыбку идеально. Только в самом нижнем веке у него теперь чуть-чуть подрагивал мускул. Я зафиксировал это автоматически, как фиксируют у пациента признак, который он сам ещё не осознал.

— Илья Григорьевич, — произнёс он с мягкой вежливостью человека, отказывающего ребёнку, — вы крайне любезны. Но банкет, не место для медицинских консультаций. Тем более что мой случай уже находится под наблюдением, и протокол расписан на полгода вперёд. Я непременно воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в более подходящей обстановке.

— Жаль, жаль, — сказал я искренне. — В моём центре завтра приёмный день, у меня окно в одиннадцать. Запишитесь по телефону на моё имя, я буду рад.

— Непременно, — кивнул он.

— И помните: дерматит в вашем возрасте — это часто маркер чего-то более системного. Эндокринология, обменные нарушения, ранние признаки… ну, разного. Лучше показаться. Вы как магистр должны это понимать.

Я наконец отпустил его кисть. Перчатка под моими пальцами была сухой, гладкой, и в самой подушечке большого пальца я успел нащупать едва заметный уплотнённый шов. Лайка дорогая, шитая на заказ, под его руку.

Демидов выдержал короткую паузу.

— Вы очень внимательный коллега, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Я всегда это ценил. Ещё с того экзамена по подмастерью, помните? Вы тогда поставили диагноз Волосенковой. Случай был сложный.

Это было сказано без угрозы. Он только что напомнил мне, что знает меня давно. Что у нас общая профессиональная история. Что у него на меня есть свой, выстроенный за годы психологический портрет. И что ничего из того, что я сейчас изображаю, его не сбивает.

Я посмотрел ему в глаза.

— Помню, Павел Сергеевич, — сказал я ровно. — Хороший был экзамен.

— До встречи, Илья Григорьевич.

— До встречи.

Я кивнул дамам, секретарю, отступил на шаг и пошёл прочь.

Шёл я медленно. Снов не торопясь и кивая встречным. Внутри у меня клокотало, и я держал клокотание исключительно за счёт привычки. У лекаря с реанимационным стажем под крышкой всегда что-нибудь клокочет — пациент умирает, родственник кричит, операционная медсестра роняет инструменты, — и крышка остаётся на месте автоматически.

Я отошёл к Нике. Кристина и Наталья Игоревна стояли там же, где я их оставил.

— Ну? — тихо спросила Ника.

— Ничего, — сказал я. — Не клюнул. Перчатки не снял. Скан не пустил. Вежливо ушёл.

Ника всмотрелась в моё лицо.

— Ты что-то понял, Илюша. У тебя глаза.

Я молчал.

Я только сейчас, с трёхсекундным запозданием, понимал, что именно я понял.

Демидов мог пустить ментальный зонд через перчатку. С потерей мощности, с риском, со следом в астрале — но мог. Десятикратная потеря для него, опытного менталиста с тридцатилетней практикой, не катастрофа. Если бы он действительно хотел снять с меня слепок — что я знаю, кому говорил, насколько глубоко, — он бы рискнул. Я предъявил ему повод. Я держал его кисть пять секунд. Этого было бы достаточно.

Он не пустил.

Не потому, что не мог. А потому, что ему это не было нужно.

Он пришёл сюда не за тем, чтобы прощупать меня.

— Илюша, — повторила Ника. — Что?

— Подожди, — сказал я. — Дай ещё минуту.

Я повернулся к залу. Огляделся.

Музыка. Шуберт сменился вальсом, и пары уже начинали выстраиваться в центре зала под открытие танцевальной части. Барон Штальберг суетился у главного стола, проверяя что-то у метрдотеля. Икра на льду. Ледяные лебеди. Двести лиц во фраках и платьях, говорящих между собой, смеющихся, поднимающих бокалы.

И в этой картине, по периметру, у выходов и окон — мои и его.

Тарасов. Семён. Зиновьева. Ордынская. Шаповалов. Кобрук. Грач. Артём с Кристиной. Это мои.

Швейцар у дверей. Двое официантов. «Гость» у окна. Двое «технических». Скрипач в квартете. Это его.

Демидов.

Демидов знал моих. Каждого. Но они-то как раз подозрений не вызывали. Были моими друзьями и все. Это нормально.

А теперь — самое тонкое.

Демидов мог знать и Серебряного. Знал, что Канцелярия его ищет, знал, что Канцелярия его ловит, знал, что Канцелярия может быть в этом зале. Один-единственный плотный взгляд по периметру, и для опытного менталиста — это пять минут профессиональной развёртки. Швейцар, у которого глаза двигаются по неправильному сектору. Официант, игнорирующий поднос. Гость у окна, который не пьёт. Скрипач с офицерскими плечами.

Если я их раскусил сразу, мог и он. Но я знал, что они точно будут. А он — нет. Всё неоднозначно. Если он их узнал, то почему остался?

Я понял, к чему пришёл, на полсекунды раньше, чем Ника снова открыла рот.

Ему не нужно было меня сканировать.

Он пришёл инвентаризировать.

И ему сейчас не нужно было моё рукопожатие.

Ему нужно было время.

— Илюша…

Я не успел ответить.

В зале разбился бокал.

Звук пришёл слева, со стороны буфетной стойки, где минут двадцать назад играл квартет. Короткий звон хрусталя по мраморному полу, и на этот звон обернулось десятка два голов из ближайших гостей.

И сразу за ним крик женщины:

— Человеку плохо!

Я обернулся.

В центре зала, в десяти шагах от паркета для танцев, на полу лежал человек во фраке. Его выгибало дугой, голова запрокинута, руки сведены в кулаки и прижаты к груди. Скрипка валялась рядом, смычок откатился к ножке стула.

Скрипач.

Тот самый, с офицерскими плечами.

Я бросился к нему. По дороге в голове у меня щёлкнул переключатель: режим «жених на банкете» отвалился сам собой, и подхватил режим «дежурный лекарь на неотложке». Никаких раздумий. Ноги несли быстрее мысли.

— Расступитесь! Я лекарь! Расступитесь!

Гости отшатывались от меня без вопросов. У меня, видимо, на лице было что-то такое, что не оставляло сомнений. Я опустился на колени рядом со скрипачом. Под коленями у меня хрустнули осколки.

Зрачки. Я первым делом проверил зрачки. Большим пальцем оттянул верхнее веко. Зрачки у скрипача были широкие, реакция на свет вялая, и внутри них уже плавала та самая тень, которую у пациента видишь за две минуты до остановки.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Внутрь. Полный скан. Сейчас.

— Иду, двуногий.

Бурундук соскочил с моего плеча в астральную форму и нырнул в грудь скрипача. Я почувствовал, как Фырк прошёл по его сосудистому руслу, по сердцу, по дыхательным центрам в стволе мозга — за две