Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

— Артём! — крикнул я через зал. — Сюда! Вентиляция! Семён, переходи на следующего!

Артём вырос рядом со мной через две секунды. Он поставил укладку на пол, разломал её одним движением, выхватил воздуховод и, не теряя темпа, опустился у скрипача с правой стороны. Я отодвинулся, освобождая ему голову пациента. Артём отработанным жестом выдвинул нижнюю челюсть, ввёл воздуховод, прицепил мешок Амбу — на всё это у него ушло шесть секунд, я считал.

— Принял, Илья. Держу.

— Семён, — повторил я. — Иди дальше. Тарасов на втором, ты на третьего бери.

Семён убрал руки с груди скрипача, поднялся и побежал. Я увидел, как он на ходу высматривает третьего: в дальнем углу за колонной у служебной ширмы лежал ещё один официант, я не успел его раньше заметить. Семён добежал, упал на колени.

Тарасов в десяти шагах от меня уже работал над агентом-официантом. Я повернул голову на одну секунду — увидел: Глеб обеими руками держал грудную клетку, и у него на запястьях горели жёлтые жгуты Искры. Тарасов работал не как биокинетик, он работал как реаниматолог, у которого Искра поставлена на сердечный массаж в обход рук. Я знал этот его приём. Эффективно, грубо, выматывает донора за полчаса до пустоты, но в крайнем случае — работает.

Зиновьева вынырнула из паникующей толпы. Она опустилась на колени рядом с Тарасовым и заговорила быстро, чётко, отрывистыми фразами клинического разбора:

— Глеб. Зрачки точечные, не реагируют. Слюна с пеной розовая, без запаха. Мышечные подёргивания симметричные. Это не интоксикация. Это центрогенное. У него мозг.

— Понял.

— Вентиляция приоритет. Сердце ты держишь, а дыхание у него ушло.

— Понял.

Чёрное вечернее платье у Зиновьевой задралось почти до колен, по подолу шла белая пенная полоса от того, что она встала коленом в чужую слюну. Она этого не замечала. У неё было лицо ассистента-диагноста на разборе сложного случая, ровное и сосредоточенное, и я в эту секунду понял, что Александра Зиновьева в платье от дорогого портного работает точно так же, как в халате у меня в Диагностическом центре. Платье ничего не меняет.

Я оглянулся в поисках Грача.

Грач стоял в трёх метрах от меня, в стороне от центра событий. У него на лице была та самая холодная, сканирующая маска, какую я у него видел только однажды — когда он проходил конкурс в Диагностический центр. Сейчас эта маска работала на меня. Грач медленно водил глазами по бегущей толпе, и я видел, как он вычленяет.

В толпе у бокового выхода молодой мужчина в белом фраке вдруг стал валиться вбок. Глаза у него закатились, ноги подломились. Никто из бегущих рядом этого не заметил — все смотрели только на двери.

Грач увидел.

Он сделал три быстрых шага наискосок, прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло, перехватил падающего за плечи, опустил его на пол не на спину, а на бок, в безопасную позу, и придержал ему голову, чтобы тот не разбился затылком о мрамор. Увидел падающего человека, увидел знакомые симптомы — пену, закатившиеся глаза, конвульсии — и сделал то, что делает любой ординатор-первогодник, когда видит у соседа атипичный приступ. Перехватил, уложил, удержал.

Но падал он у Грача под рукой как агент. Седьмой.

Я повернулся к Нике.

Кристина с Артёмом отошли к скрипачу. У Ники остались Наталья Игоревна и теперь больше никого.

Наталья Игоревна уже работала. Она стояла за спиной Ники, обхватив её одной рукой за пояс, и тащила её спиной вперёд к запасному выходу.

Лицо у Натальи Игоревны больше не было лицом провинциальной библиотекарши. Это было лицо агента категории «А-плюс» из Москвы. Лишь бы и по ней не прошелся ментальный удар.

Ника сопротивлялась, но не вырывалась. Она понимала, что вырваться нельзя, но она упиралась пятками, и я видел, как она оглядывается на меня, на скрипача, на лежащих агентов, на залежащую Зиновьеву в перепачканном платье. Лицо у Ники было, какого я никогда не видел, жёсткое, сухое, с теми же скулами, что у её отца перед операцией.

«Полевой медик» Орлова, ныне Разумовская, рвалась обратно в зал.

Я поймал её взгляд через десять метров паники, но не сказал ничего вслух. Я только посмотрел на неё и одной мыслью, одной короткой и самой плотной мыслью, какая у меня осталась без сонара, передал ей всё.

«Уходи».

Ника замерла на полсекунды. Потом без лишнего движения положила левую руку на свой ещё плоский живот. Этот жест у неё пошёл из глубины, из того места, куда паника и долг не достают. Полевой медик у неё внутри уступил матери. Ника перестала сопротивляться. Она поняла мою мысль без слов.

Я выдохнул. И вернулся к скрипачу.

— Двуногий, — раздалось у меня в голове.

Голос Фырка был резкий, без сарказма. Бурундук появился у меня на правом плече, материальный, и шерсть у него стояла дыбом по всему загривку. Фырк только что вернулся из астрального тела скрипача.

— Что?

— Двуногий, это не химия. Слышишь? Не яд и не препарат — это чистый астральный огонь, прямой ввод в синапсы. Кто-то выжигает им синаптические соединения, как паяльной лампой по медной проволоке. У них в мозгу плавится сама ткань ментального проведения. Понимаешь? Аптечками ты их не вытащишь.

— Сколько у скрипача осталось?

— Минуты три. У второго и третьего меньше. У того, что у тебя сзади за колонной, две минуты, не больше.

— А выжигает кто? Демидов?

— Демидов где-то близко. Но он не один. Я его астральный почерк знаю, у него в почерке сейчас усиление. Кто-то ему помогает или он использует ретрансляторы. Я в астрале толком ничего не вижу. Все словно в тумане.

— Можешь его найти?

— Нет, двуногий. Не могу. И Серебряный не может. Я уже видел, как он пробовал.

Я обернулся.

Серебряный стоял в двух шагах за моей спиной.

Грим у него потёк. Седые виски пожилого джентльмена держались, но кожа лица под слоем тонального грима пошла серыми пятнами от выступившей капельной воды. Рубашка под фрачным жилетом у Магистра тоже промокла, и фрак на спине выгнулся жёсткой коркой.

Лицо у Серебряного было… каменное. Но я понимал, что под этой маской скрыта ярость такого порядка, какой я в нём раньше не видел.

— Игнатий, — сказал я. — Остановите это. Ударьте в ответ.

— Я не вижу его, Илья, — глухо ответил Серебряный.

— Что значит не вижу?

— Он работает через цепочку ретрансляторов. Не одну, через каскад. Я ставил пеленг трижды, у меня ушло двадцать секунд, и каждый раз я выхожу не на него, а на