Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
— Сколько у вас людей в зале ещё на ногах?
Серебряный сделал паузу.
— Двое. Один в фойе, один на крыше. Остальных он положил.
Семеро в зале. Двое в фойе. Один на крыше остался от четверых снайперов. Три из шести в коридорах. Из двенадцати «гостей» в зале на ногах — никого. Я считал быстро, и от этого счёта у меня сжались зубы.
— Илья, — Серебряный шагнул ко мне ближе и положил мне ладонь на плечо. Жёстко положил, не по-светски. — Илья, послушайте. Операция провалена. Мы уходим.
— Я не брошу команду.
— Команда справится. Вашу команду он не трогает.
Я посмотрел на Серебряного.
— Что?
— Подумайте, Илья Григорьевич. Он положил восемь моих за две минуты. Ваши работают в одном зале с моими, на расстоянии метров. Если бы он хотел положить ваших, у него было два хода и десять секунд на каждого. Шаповалов у дверей, Кобрук рядом с Шаповаловым, Тарасов на корточках, Зиновьева на коленях. Все на виду. Никого из них он не тронул. Ни одного.
Я перевёл взгляд на Тарасова. На Зиновьеву. На Шаповалова у дверей.
Серебряный был прав.
— Он их не трогает, — продолжил Магистр тихо, — потому что ему не нужна трата сил понапрасну. Ему нужны мои люди. Я. И вы. Особенно вы. Илья, послушайте меня. Если Демидов сейчас возьмёт вас, без сонара, без Канцелярии вокруг, это конец. Вы слишком важны для Империи, чтобы вот так оставаться здесь. Вероника Сергеевна уже выведена. Команда работает. Я вытащу вас по протоколу «Зеро», у меня по этому протоколу машина на парковке и защищённый коридор. Идём. Сейчас.
Я молчал.
В голове у меня одновременно работали два разных человека.
Один — лекарь со стажем, который не уходит со смены, пока на полу остаются раненые. Этот человек видел перед собой скрипача под Артёмом, второго агента под Тарасовым, третьего под Семёном, седьмого под Грачом.
Второй — муж беременной женщины. Этот человек уже отправил жену с «А-плюс» в коридор и понимал, что оставаться без сонара в зале, где Архивариус специально держит контроль над астралом, означает развязать Демидову руки. Если Демидов возьмёт меня он вернётся за Никой. Я знал это так же чётко, как названия всех костей черепа.
Второй человек выиграл.
Я повернулся к Семёну, стоявшему на коленях у третьего агента. Он работал двумя руками, и я видел, как у него на пальцах дрожат тонкие ниточки Искры — не толстыми жгутами, как у Ордынской, а ровными нитями, на которых он сейчас держал чужое сердце. Без Шипы, ушедшей к Старейшинам неделю назад, Семён работал на собственной молодой Искре биокинетика. На «удовлетворительно» у мастера. Сегодня он работал на «хорошо».
— Сёма, — сказал я. — Я ухожу с Серебряным.
Семён поднял голову. Глаза у него были ясные и сухие.
— Шеф, — сказал он, — мы держим. Иди.
Я кивнул. Не сказал ему «спасибо», и не сказал «продержитесь». Это были бы лишние слова, и Семёну в них не было нужды.
— Ордынская! — крикнул я через зал. — Возьми второго запасным донором, Тарасов идёт на выгорание!
Ордынская у дальнего окна обернулась, поняла без слов и пошла.
Я повернулся к Серебряному.
— Идём.
Серебряный быстро оглядел зал — один долгий взгляд по периметру, как сканер, — и кивнул. Он тронул меня за локоть и повёл назад, мимо буфетной стойки, к служебной ширме у задней стены банкетного зала.
Мы нырнули за ширму.
И зал отрезало.
Это было удивительное ощущение. Только что у меня в ушах стоял сплошной плотный гул из крика, ора, женского визга, баса Шаповалова, голоса Зиновьевой, грохота падающей посуды. Я нырнул за ширму, прошёл два метра и оказался в служебном тамбуре, и Серебряный закрыл за нами тяжёлую двойную дверь с уплотнителем. Гул схлопнулся в бас. Бас схлопнулся в гул. Гул отрезало совсем.
В тамбуре воздух оказался чуть холоднее. Под низким потолком гудели люминесцентные лампы, бросавшие на голые бетонные стены мертвенный сине-зелёный свет.
Мы прошли тамбур и оказались в служебном коридоре.
Стены некрашеные, пол серый промышленный линолеум, потолок ниже на полметра, чем в банкетном зале. Через каждые пять шагов в потолке гудела вентиляционная решётка. Через каждые десять шагов мерцала лампа. Одна из ламп в дальнем конце коридора моргала с неправильной частотой, и от этого мерцания у меня сразу заныло в висках.
Серебряный шёл впереди.
Он держал в правой руке маленький предмет величиной с пуговицу. Артефактный пульсар Канцелярии — я знал такие по описаниям. Пульсар на ладони у Магистра светился ровным тёплым жёлтым, и каждые две секунды по нему пробегала короткая голубая вспышка — это был астральный сканер ближнего радиуса.
Серебряный шёл быстро, почти переходя на бег, но не глядел вперёд. Он смотрел на пульсар. Каждые две секунды — голубая вспышка. Каждые две секунды — Магистр успевал прочитать с пульсара текущий астральный фон в радиусе двадцати метров вокруг нас.
Я шёл следом.
Фырк сидел у меня на плече и был непривычно молчалив. Бурундук обычно в любой нештатной ситуации либо ругал меня, либо комментировал. Сейчас он молчал. Я чувствовал, как у него на лапках напряжены коготки и как он буквально вцепился в плечо моего фрака. Это была хватка маленького зверя, у которого на загривке поднялась шерсть и который ждёт чего-то очень нехорошего.
— Фырк, — мысленно позвал я.
— Двуногий, — ответил он. — Не сейчас. Я слушаю.
— Что слушаешь?
— Воздух. Здесь воздух пахнет неправильно.
Я принюхался. Воздух пах машинным маслом, аммиаком, и чем-то ещё. Лёгкой нотой одеколона. Дорогого мужского одеколона, с верхней нотой бергамота и нижней — кожаной. Не моего одеколона. И не Серебряного.
— Игнатий, — сказал я тихо.
— Идём, — отозвался Серебряный, не оборачиваясь. — Двадцать метров до лифта. Не отставайте.
— Здесь кто-то проходил недавно. Чужой.
Серебряный коротко глянул на пульсар. Голубая вспышка.
— Мой сканер чисто. В радиусе двадцати метров ни одного астрального следа кроме нашего.
— Я не про астрал. Я носом.
Серебряный замедлился на полшага. Посмотрел на меня через плечо.
— Что?
— Одеколон. Мужской, дорогой. Бергамот, кожа. Не наш.
Серебряный остановился.
И в эту секунду я вспомнил.
У Демидова, когда я жал ему руку через перчатку, было что-то едва уловимое. Я тогда не зафиксировал — отвлёкся на холод его кисти, на разговор про дерматит, на
