Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Демидов отпил из бокала.
— Присаживайтесь, Илья Григорьевич, — сказал он тем самым низким, хрипловатым голосом, которому хотелось доверять. — Второе кресло за вами, у стены. Прошу, не стойте. У нас есть минут десять, прежде чем ваши друзья в зале поймут, куда вы делись, и начнут вас искать. Мне бы не хотелось торопиться.
— Я постою, — сказал я.
— Как угодно.
Демидов пригубил шампанское и поставил бокал на край стола, рядом с пепельницей. Аккуратно, по миллиметру, как ставят дорогую фигуру на шахматную доску.
— Вам, должно быть, интересно, почему вы ещё живы, — произнёс он мягко. — Я бы на вашем месте об этом задумался.
— Задумался.
— И к какому выводу пришли?
— Вам от меня что-то нужно, — сказал я ровно. — Иначе вы бы не устраивали этот спектакль с дверью, с лампами, с креслом и бокалом. Вы могли бы положить меня в коридоре, рядом с Серебряным. Вместо этого вы расставили мебель, зажгли лампу и ждёте. Значит, вам нужен этот разговор.
Демидов улыбнулся. Лисья улыбка стала чуть шире, и от неё у меня вдоль позвоночника пробежал ток. Эта улыбка означала: «Вот поэтому вы мне и интересны».
— Вы быстро соображаете, Илья Григорьевич. Большинство лекарей вашего поколения на вашем месте уже бы паниковали. Большинство лекарей любого поколения, если уж на то пошло. Я наблюдаю за вами с самого начала, и каждый раз вы меня удивляете.
— Польщён, — сухо ответил я.
— Не стоит. Это не комплимент. А скорее диагноз.
Демидов поднялся из кресла. Он встал легко, без усилия, и рост у него оказался выше, чем казалось раньше.
Как будто подрос. А может это его ментальное состояние так вытягивало.
Высокий, худощавый, с длинными руками в белых лайковых перчатках. Он обошёл стол и остановился в двух метрах от меня, сложив руки за спиной.
— Вы знаете, что такое «Кровь Лукумонов», Илья Григорьевич?
Я покачал головой. Не стоит ему знать что, я в курсе. Посмотрим, что он мне расскажет на этот счет.
— Нет. И, судя по вашему тону, вы сейчас мне объясните, — сказал я.
— С удовольствием. Лукумоны — это титул, старый, как сама Искра. Этрусские жрецы-правители, которые, по легенде, первыми научились проводить через своё тело чистую энергию астрала, не фильтруя её через ранговые ограничения Гильдии. Прямой канал, без посредников. Считалось, что их генетическая линия давно выродилась. Оказалось, что нет.
Вот и еще детали подъехали.
Он посмотрел на меня. И в его светло-серых глазах читалось выражение, которое я узнал сразу, потому что видел его в зеркале каждый раз, когда находил у пациента редкий и красивый диагноз.
Восхищение находкой.
— Вы, Илья Григорьевич, Лукумон. Ваша генетика уникальна. Я обнаружил это, когда изучал вашу медицинскую карту в архиве Гильдии. Ваш Искровой профиль не укладывается ни в одну стандартную категорию. Вы проводите энергию так, как не должен проводить ни один мастер-целитель. Вы должны были остаться адептом на всю жизнь, а вместо этого выросли очень быстро до мастера. Это не талант, не усердие. Это кровь.
— И что из этого следует? — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я себя чувствовал.
Демидов склонил голову.
— Из этого следует, что вы слишком ценный ресурс, чтобы разбрасываться вами из-за мелких обид. У меня есть проект, Илья Григорьевич. Проект, для которого мне нужен проводник, способный стать вместилищем абсолютной Искры. Идеальный ключ к финальному замку. Вы — этот ключ.
— Двуногий, — прошелестел в моей голове Фырк, напряжённо, как натянутая струна, — он не врёт. Этот старый козёл верит в то, что говорит. Каждое слово. Я чую.
— А Серебряный? — спросил я вслух, кивнув на хрипящую фигуру на полу. — Он тоже часть вашего проекта?
Демидов посмотрел вниз, на Серебряного, с выражением преподавателя, обнаружившего под партой списывающего студента.
— Игнатий — досадная помеха. Талантливый менталист, спору нет, но ограниченный. Он видит мир через призму Канцелярии, а Канцелярия — структура мёртвая, бюрократическая, неспособная на…
Хрип на полу прекратился.
Я заметил это на полсекунды раньше Демидова, потому что мой натренированный слух автоматически фиксировал изменения в паттерне дыхания у лежащего человека. Секунду назад Серебряный хрипел ровно, с частотой четырнадцать-шестнадцать в минуту. Теперь хрип оборвался.
И Серебряный встал.
Не так встаёт человек, минуту назад получивший ментальный удар по черепу. Не цепляясь за стену, не переваливаясь через бок, не ища опору трясущимися руками. Серебряный встал одним движением, плавно, как поднимается из воды ныряльщик, оттолкнувшись от дна. Он выпрямил спину, провёл ладонью по брюкам, стряхивая пыль с колена, и повернулся к Демидову лицом.
Кровь между пальцев оказалась не кровью. На правой ладони у Серебряного лежала раздавленная тонкостенная ампула, из которой по коже расплылось тёмно-красное пятно. Бутафория. Театральная кровь, медицинского качества. Такими пользуются на учениях МЧС и в Канцелярии — при имитации ранений.
Лицо у Серебряного было спокойным. Ссадина на скуле никуда не делась, грим пожилого джентльмена потёк ещё сильнее, но под этим гримом проступило то, чего я не замечал за весь вечер. Серебряный улыбался. Тонко, краем рта, и левая бровь у него приподнялась на миллиметр — так он выглядел, когда знал ответ раньше всех в комнате.
У Демидова дрогнула лисья улыбка. Впервые за всё время нашего знакомства она скукожилась, как бумага, поднесённая к огню.
— Вы действительно предсказуемы, Павел Андреевич, — сказал Серебряный, и голос у него был ровный, сухой, и в нём не осталось ничего от измотанного, еле стоящего на ногах человека. — Вы так любите чувствовать собственное превосходство, что всегда оставляете жертве время на осознание поражения. Вам мало победить. Вам нужно, чтобы побеждённый понял, кто его победил. Это ваша главная слабость, Павел Андреевич, и я на неё весь и был расчёт сегодняшнего вечера.
Демидов отступил на полшага. Рука в лайковой перчатке потянулась к карману фрака.
— Вы думали, я поведу Илью Григорьевича в вашу ловушку вслепую? — продолжил Серебряный, и каждое его слово звучало как удар метронома. — Глушилка у двери. Дверь, которой здесь не было. Лампы, гаснущие по коридору. Вы использовали этот сценарий в Нижнем Новгороде в девяносто восьмом году, против магистра Ревякина. Тогда сработало. Ревякин был один. Я — нет.
Серебряный щёлкнул пальцами правой руки. Коротко и сухо, как выстрел стартового пистолета.
Стена справа от меня взорвалась.
Деревянные панели разлетелись кусками, и за ними открылся тёмный провал технического коридора, из которого в кабинет ворвались люди. Трое — одновременно, синхронно, как на учебном штурме.
Чёрная тактическая форма без знаков различия, закрытые шлемы с
