Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
И пошёл сквозь толпу.
Я шёл медленно, узнавая лица, кивая, отвечая на поздравления короткими, отработанными фразами: спасибо, спасибо, безмерно тронут, Вероника передаёт благодарность, разумеется, разумеется. У меня в голове работал параллельный канал: я мысленно фиксировал каждого агента Серебряного, мимо которого проходил.
Тарасов у дальней колонны. Семён у выхода в коридор. Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого. Шаповалов с Кобрук у группы губернатора. Грач у второй колонны, с тем же нетронутым бокалом, который он держал уже двадцать минут.
Мои.
И поверх — свои. Менталист в швейцарской ливрее на дверях. Двое официантов с подносами по периметру. Один «гость» у окна с видом на Клязьму. Двое «технических» работников у служебной ширмы. Скрипач с офицерскими плечами в составе квартета, перебравшегося из фойе сюда, в банкетный зал, уже после нашего с Никой выхода.
Серебряный.
Я заметил его в дальнем углу, всё в той же гриме пожилого джентльмена, всё в той же беседе с дамой в зелёном. Дама смеялась чему-то, что он ей рассказывал. Если бы я не знал, я бы решил, что это какой-нибудь генерал-майор в отставке, доживающий век во владимирском поместье.
Я подошёл к буфетной стойке в трёх метрах от него. Поставил свой бокал. Взял другой. Это был уже какой-то ритуал.
И в эту секунду рядом со мной оказался Серебряный.
Он подошёл к стойке за моей спиной, тоже взял бокал, и теперь мы стояли спина к спине, в полуметре друг от друга, оба лицом к залу. Идеальная позиция для разговора, который никому не должен достаться.
— Он в перчатках, — сказал я сквозь зубы, не двигая губами больше необходимого.
— Вижу, — голос у Серебряного звучал глуше, чем в кабинете заведующей. Грим менял ему резонанс. — Контакт исключён, Илья Григорьевич. Ему придётся отказаться от рукопожатия.
— Он не отказывается. Он просто не подходит.
— Что ещё хуже. Значит, контакт ему вообще не нужен. Он почувствовал ловушку до того, как она захлопнулась.
Я отпил шампанское. Раз, для виду.
— Отменяем?
Серебряный молчал две секунды.
— Я склоняюсь к этому, — наконец тихо произнёс он. — Без ментального воздействия с его стороны у меня нет статьи. А значит, нет и ареста. Если возьму его сейчас, через сутки его освободят, а через двое он будет за границей. Лучше упустить здесь, чем спугнуть и потерять навсегда. Я подумаю над другим заходом.
— Игнатий.
Я повернул голову на пару градусов. Не к нему, а к колонне справа от него.
— Дайте мне попробовать.
— Что попробовать?
— Его раскачать. Я подойду сам. Поздороваюсь, протяну руку. Заставлю объясняться при всех. Если он откажется снимать перчатку публично, у меня будет повод задавить. Я лекарь. У меня есть профессиональный предлог. В общем я справлюсь.
— Он почувствует провокацию.
— Пусть чувствует. Я не менталист, я лекарь. У лекаря своя логика поведения, и она не пересекается с вашей. Пусть он гадает, что я знаю и что я делаю.
Серебряный молчал. Я слышал, как он отпивает шампанское. У него пауза получалась длинной. Слишком длинной для светского разговора у буфета, и я уже хотел развернуться, когда он заговорил.
— Это азартная игра, Илья Григорьевич. Если он клюнет и попробует просканировать вас через ткань — у меня будет статья. Если не клюнет — у нас останется только публичная неловкость. И мы по-прежнему ничего не сможем ему предъявить.
— Хоть что-то.
— Он может сорваться. Если поймёт, что вы давите осознанно.
— Он не сорвётся при двухстах гостях и губернаторе.
Серебряный снова замолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Идите. Любое его движение в астрале я зафиксирую. Если рискнёт через перчатку, я вас прикрою. Если нет — отступайте мягко, без обострения.
— Принято.
Я повернулся, поставил бокал на стойку и пошёл.
Демидов стоял в группе из четырёх человек: губернаторский секретарь, две дамы, и сам Демидов в центре, как солнце маленькой светской системы. Он что-то рассказывал, и собеседники смеялись — не той вежливой улыбкой, какой смеются над шуткой важного гостя, а искренне. Он умел рассказывать.
Я подошёл и сделал то, чего на светском рауте не делают: вторгся.
— Павел Сергеевич! — сказал я громко, и в моём голосе прозвучала та самая неподдельная радость, которой ждут от молодожёна, увидевшего знакомое лицо. — Какая честь, что вы выбрались.
Группа разомкнулась, пропуская меня в круг. Дамы заулыбались мне, секретарь почтительно отступил на полшага. Демидов повернулся ко мне всем корпусом и улыбнулся так, словно ждал моего появления весь вечер.
— Илья Григорьевич, голубчик. Поздравляю. От всего сердца.
Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. Голос человека, которому хочется доверять. Я внутренне сделал зарубку: вот этим голосом он и приговаривал своих жертв.
Я протянул ему правую руку.
Прямо. Без подготовки. Жест, на который в любом мире не ответить нельзя.
Демидов посмотрел на мою ладонь.
И только потом — на меня. И в эту микросекундную задержку я увидел, как в его светло-серых глазах что-то быстро посчиталось, отложилось и приняло решение.
Он протянул мне свою руку. В белой лайковой перчатке.
Я сжал её.
Через лайку я почувствовал кисть худощавую, с длинными аристократическими пальцами и абсолютно холодную. Никакого тепла. У живого человека рука в перчатке через десять минут на банкете прогревается до температуры тела. У Демидова рука была температуры воды из-под крана.
— В перчатках, Павел Сергеевич? — сказал я с тёплой улыбкой, не выпуская его кисти. — В помещении? Извините, не удержусь, как лекарь спрошу: что у вас?
Дамы рядом коротко переглянулись. Секретарь чуть приподнял бровь.
Демидов улыбнулся мне ещё шире.
— Возрастное, Илья Григорьевич, — сказал он мягко. — Дерматит обострился. Контактная форма, на руках. Лечащий запретил рукопожатия категорически, особенно в людных местах. Вы же понимаете, инфекционная нагрузка…
— Контактный дерматит, — эхом повторил я, мысленно прокручивая дифдиагностику. — Это любопытно. У вас он односторонний или симметричный?
— Симметричный.
— А зуд ночной или дневной?
— Простите?
Демидов улыбнулся, но я заметил: на полмиллиметра его улыбка стала жёстче. Он не ожидал клинического допроса.
— Видите ли, Павел Сергеевич, — сказал я с тем же неподдельным интересом, не выпуская его руки, — у симметричного контактного дерматита есть характерная суточная динамика. Если зуд ночной — это, скорее всего, аллергический генез, и я могу подсказать неплохой протокол. А если дневной, то стоит подумать о профессиональной сенсибилизации, в нашем возрасте это бывает. Я много с таким работал. Хотите, посмотрю ладони прямо сейчас? У окна
