Чистое везение - Марьяна Брай

и по листьям застучали крупные капли, переходящие в сплошной поток.

Дождь закончился только перед закатом. Но именно этот дождливый день стал для нас очень прибыльным: мужики валили по трое — четверо. Трофим тоже отпросился у Николая, чтобы помогать парнишкам. Наталья, обслужив пару женщин, пришла в дом, горюя, что нет работы.

— Будет работа, будет. Надо послушать мальчишек и нанять столяра, чтобы закончить поскорее еще один отдел парной. Вижу уже, что не справляемся. А отказывать много начнём, так и приезжать не станут.

— Елена, надо записать. Я ведь не умею. На среду две купчихи просили запись. На пять вечера. Имя… — она подумала и уже когда запереживала, что забыла, выпалила: — Миланова!

— Учи буквы. Или, знаешь, я завтра большую тетрадь куплю. Или альбом. Расчерчу его, а ты там крестики будешь ставить. а они пусть свое имя сами пишут. Хорошо?

— Хорошо. Надо мою подруженьку вести. Она и читает, и писать кое-как, да умеет, Елена, — свела брови Наталья, переживая, что не справится всё же сама.

— Веди, — махнула я рукой, понимая, что всего сама не осилю. А когда прижмёт нас количеством, останемся вдвоём.

Трофим пришёл ко мне под окно после заката. Я вышла и по мокрой траве пришла к бане. Там мы особого внимания к себе не привлечём, потому что все знают, что это наше дело.

— Я теперь глаз с Федора не свожу. А сегодня и вовсе… услышал его разговор с другими. Он ведь агитирует против Николая всех, Елена! Те смеются, спорят, а кто и помалкивает, вспоминая, что сейчас тятька да мамка без них на поля робят, — начал Трофим, и я прикусила губу.

— А говорит-то чего?

— При мне замолкает. Знает, что я с тобой часто говорю, да и видел не раз тебя с Николаем. Особенно много шушукался, когда землю тебе под капусту копали. А разговоры ведёт про то, что это против Бога всё, и он нас накажет обязательно за сиволапость нашу, за то, что суёмся в его дела…

— Значит, агитирует против науки? — переспросила я.

— Выходит так. Жалко мне его, дурака, но ведь керосин да скипидар — всё к одному дорога!

— Прав ты. Николай в кабинете? — я глянула на дом, ставший после косого дождя темнее, но ярче, словно умылся, набрал краски.

— Наверное. Говорил, как дождь закончится, гулять выйдет. Может, и ушёл.

— Иди, Трофим, и глаз с него не спускай. Особенно ночью, — я пошла к дому первой. Ждать было нельзя. Я бы себя не простила, если вот так, растянув время, просчитывая и проверяя, доказывая сама себе, что права, проворонила пожар.

Николай Палыч спускался по лестнице. Я уже начала подниматься, когда услышала шаги и подняла голову.

— Вы ко мне? — с улыбкой спросил он, потом добавил: — Надеюсь…

— Верно. Вы на прогулку?

— Да, может… вы составите мне компанию? Улицы после дождя чистые, и воздух какой, — его грубоватое, как и у брата, лицо вдруг приобрело возвышенное какое-то выражение. А закат, лупящий через окна на лестницу, делал Николая похожим на киногероя: выдающийся подбородок, большие глаза, грубоватый, но не большой нос. Улыбался он, видимо, часто, и от этого вокруг губ пролегли заметные морщинки.

— Тогда мне стоит переодеться, — я не торопилась, потому что взгляд его скользил по мне, словно оценивая: стою ли того, чтобы показаться со мной на улице.

— Да, я обожду у ворот. Послушаю россказни Никифора. Давно не болтал с дедом, — он улыбнулся, показав ровную полоску зубов, и зашагал скорее.

Я хотела просто надеть что-то чистое, но, вспомнив костюм Николая, вздохнула. Не хотелось быть замарашкой.

Быстро причесалась, заложила на голове привычную уже причёску в шпильках и, выбрав то самое то ли оливковое, то ли нежно-зелёное платье, надела и вышла в прихожую, чтобы осмотреть себя в большое ростовое зеркало.

Никогда я не считала, что одежда красит. Но сейчас, стоя перед теплыми лучами предзакатного солнца, освобождающегося от грозовых облаков, я видела молодую, красивую, цветущую девушку. И улыбка, и фигура её мне очень нравились. А платье идеально подходило к глазам.

— Ого! — Никифор, сидящий на своем постоянном месте к дому лицом, выглянул из-за спины Николая и встал. — У тебя праздник какой, девица? Не аменины ли? — зашкворчал его прокуренный, то и дело кашляющий, как мотор старого мотоцикла, голос.

— Нет, я тебе сообщу, когда именины будут. Неужели я пропущу поздравление? — засмеялась я. А когда повернулся Николай, я не увидела его лица, но вспомнила, что солнце сейчас точно так же, как перед зеркалом, ласкает мой образ, делая его золотистым, нежным и ещё более молодым.

Николай пошёл навстречу и сразу предложил локоть.

— Вы… просто прелестны! Ну, в общем, вы даже в огороде умудряетесь быть прелестны, но сейчас!.. — похоже, он не выдумывал и не льстил. Да и покусанные докрасна губы, пощипанные дорозова скулы меняли меня, делали ярче, живее.

— Спасибо, мне очень приятно, но сразу хочу сказать, что разговор наш будет о проблеме, назревающей с каждым днём и вот-вот собирающийся выплестнуться в беду, — мы вышли за ворота и пошли с подсолнечной стороны. Было очень удобно рассматривать людей, щурящихся и подставляющих ладонь козырьком к глазам.

— Говорите, что случилось. У вас какая-то беда? Я помогу, чем смогу, — он ответил заинтересованно, но слышалось и возникшее в голосе напряжение. Не любил проблем и не любил их решать?

— Федор Матвеев… студент Кирилла Иваныча: тот самый, что вам недавно открылся, мол, ересью вы здесь занимаетесь… так вот, он не только остальных студентов настраивает, но и поджог планирует, Николай Павлович, — мой собеседник так резко остановился, что я ещё шаг успела сделать.

— Что? — лицо его вдруг стало злым, напряженным. Да ничего бы в этом странного, потому что новость страшная, но мне показалось, что эта его злость обращена была на меня.

— Это не голословное обвинение. Я думала, мне кажется, но мы с Трофимом за ним проследили. Он приворовывал из учебного зала скипидар, а из хозяйства Вари таскал керосин. Бутылки в подвале хранил. Когда Трофим мне картошку на семена отдал, мы их там нашли. И нет, никто из домашних его там не хранил, да и опасно это под домом: один разобьет, а второй спичку бросит… сами понимаете. Ну и в его больной голове живёт идея, которую он на всех здесь проливает…

— Вам могло почудиться? — он свёл брови и не переставал разглядывать моё лицо. Мы стояли прямо посреди тротуара, если посыпанную трухой после дождя дорогу можно было так назвать, и людям приходилось нас обходить.

— Идёмте,