Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
И к вечеру — вишенка.
Местный депутат, Корнилов какой-то, от «Справедливой». Конкурент Дроздова по горсовету. Я про него от Панкратова слышал — настырный, на пятый созыв идёт, Олега Константиновича терпеть не может. Корнилов сделал репост. С припиской: «Вот так у нас в городе „поддерживают малый бизнес“. Не одобряю! Позор.»
Я смотрел на это и тихо посмеивался. Не потому что Корнилов меня полюбил. Он Дроздова не любит. Мне на его мотивы было ровно. Главное — результат.
Потому что теперь любая проверка «Диагноста», любая бумажка, любой мужик с папочкой — это уже не «случайность». Это очередное доказательство. Каждое следующее движение Дроздова теперь работает против него же. Он вляпался в свою тень.
Публичность — оружие. Режет в обе стороны. Дроздов всю жизнь работал в темноте. На свету тараканы бегут. Каждая его атака — мой пост. Каждый пост — гвоздь. Не останавливаться.
В обед позвонила Валерия.
— Видела, — сказала вместо «привет».
— Ну.
— Гена, ты безумец.
— Знаю.
— Красивый безумец.
И вот в этом «красивый» было что-то такое, от чего у меня в груди стукнуло пару раз не туда, куда положено. Приятно.
— Лер.
— Что.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не сказала «осторожнее».
Она помолчала. Потом тихо засмеялась.
— А ты бы послушал?
— Нет.
— Поэтому и не сказала. — Пауза. — Только береги себя, Гена. Договорились?
— Обещаю.
Я положил телефон. Подошёл к окну.
Переживает. А в отражении на меня смотрел Гена Петров с улыбкой до ушей.
* * *
В Дубки я приехал к десяти утра. Солнце низкое, белёсое, будто выгоревшее за зиму. Снег у обочин слежался коркой и почернел.
Багажник я открывал осторожно. Торт ехал в небольшой коробке, с кремовыми розами и шоколадной надписью «Зинаиде Павловне — с любовью». Кондитерша в Серпухове, когда я диктовал текст, посмотрела поверх очков так, будто я ей предложил руку и сердце.
— А цифры? Сколько лет?
— Без цифр.
— Точно?
— Точно. Дамам цифры в лицо не тычут.
Рядом с тортом — пакет: хорошая колбаса, сыр, шпроты, мандарины, коробка зефира. Дальше — свёрток с шалью. Я его щупал в магазине минут десять, выбирал, чтоб не колючий. Тонометр в коробке, купил второй, на всякий случай. И, наконец, коробка Станции Макс. Лежала с краю, главный подарок.
Набил руки этим всем — пакеты на запястья, торт перед собой — и пошёл к калитке.
Маркиз сидел на заборе ровно там, где сидел всегда. Рыжий, толстый, с прищуренной мордой кота, который точно знает, кто в деревне главный. На солнце шерсть отливала медью.
Интерфейс выдал ровный зелёный фон. Без единой ряби. Кот был доволен жизнью настолько, что мне стало завидно.
— Здорово, рыжий.
Маркиз лениво поднялся, потянулся всем телом так, что хвост встал трубой, и спрыгнул мне под ноги. Шерсть шваркнула об штанину. Я чуть не споткнулся. Он обошёл меня кругом, потёрся о другую ногу, муркнул как маленький трактор.
— Ну, значит, всё в порядке, — сказал я ему. — Раз ты такой довольный.
Калитка скрипнула. Снег на дорожке расчищен — значит, бабушка сегодня уже бралась за лопату. Или Валя забегала. Я сделал в голове галочку: лопату надо новую, у старой черенок треснутый.
Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. Бабушка стояла на пороге в своей вязаной кофте, в платке на плечах, щурилась против света. Маленькая, сухонькая. Глаза как всегда цепкие.
Увидела меня. Увидела торт. Всплеснула руками так, что чуть платок не уронила.
— Генка! Ты что, совсем ума лишился⁈ Зачем ты тратился, он же дорогой, наверное⁈ Мы ж его не съедим весь!
— Бабуль, с днём рождения.
— С днём, с днём, проходи уже, не стой на пороге… Ишь, понабирал всего сколько⁈
— Бабушку Валю позовете.
— Валю позову, ну да. Валя у нас тоже на этот тазик не наляжет, ей же сладкое нельзя, диабетик она.
— Бабуль. Замёрзну.
— Ой, господи, да заходи же ты!
Я протиснулся в сени боком — коробка не пролезала иначе. В доме пахло печным теплом и выпечкой. Знакомо до спазма в горле.
Стол она накрыла загодя. Клеёнка в синюю клетку, в центре — тарелка с пирожками, графинчик с компотом, чашки с васильками. Самовар уже шумел.
Торт мы водрузили на стол, немного сдвинув эти самы чашки.
— Гена, ну зачем такой, — она никак не переставала причитать, ходила вокруг него, как вокруг ёлки. — Это ж сколько денег…
— Зинаида Павловна, имею право.
— Имеет он право… Ладно. А розы-то красивые.
Сели. Она налила чай — такой, что ложка стояла. Подвинула пирожки.
— С капустой и с яблоком. Капустные сегодня удались, прям удались.
Я взял с яблоком. Тесто тонкое, начинка ещё тёплая. Прожевал. И понял: в Москве за такой пирожок в каком-нибудь модном месте взяли бы рублей шестьсот, назвали бы «авторским» и положили на доску с веточкой розмарина. А тут — на блюдце с отколотым краем. И в сто раз вкуснее. Парадокс, блин.
— Ну, рассказывай, — она устроилась напротив. — Как там у тебя дела?
— Сначала вы. Как огород?
— Ой, Гена, ну какой огород, февраль на дворе…
— А семена?
И тут она засветилась. Натурально — мигнуло золотистым и мягким.
— Семена я уже разобрала. Помидорки сортирую, в этом году «бычье сердце» хочу попробовать, Валя нахваливала. Огурцы как обычно. И коробочки достала — вон, на подоконнике уже стоят, видишь? К марту начну сеять. Подоконник весь будет в рассаде, ступить негде.
— Теплица на пятачке.
— Теплица, да. — Она тихо засмеялась. — Лишь бы Маркиз как в прошлом году не грыз, как прорастать начнет рассада. Он же всё это нюхает, проверяет. Один раз землю разрыл, паразит. Я ему чуть веником не дала.
— А бабушка Валя как?
Тут аура чуть потускнела.
— Валя плохо, Ген. Артрит ей опять разыгрался. Руки совсем не разгибает по утрам. Я ей грелку отнесла, мазь ту, что еще Максимка привозил, — помогает, она говорит, лучше всех помогает. Но всё равно мается, бедная. А Маркиз-то опять учудил. Третьего дня, представляешь, крысу притащил. Здоровую такую, с мою ладонь. Положил мне прям в тапок. Я утром встаю, сую ногу — а там ОНО. Я чуть в обморок не упала, ей-богу. Ору на весь дом. А этот сидит, морду умывает, гордый, как генерал.
Я смеялся в голос, от души, чуть пирожком не подавился.
— Ты чего смеёшься⁈ Я ж правда чуть не померла! Сердце выскочило, я потом полдня валидол под языком держала.
