Записки о сломанном мире - Ольга Войлошникова
Получивший удар в колено палашом медленно отступал, подволакивая ногу. Второй, с пропитанной кровью рубахой, пытался прятаться за него, вовсе скрючившись. Завидев бегущего меня, он принялись что-то кричать. Кажется, предлагали договорённость? Но предупреждение Джеральда твёрдо сидело у меня в мозгу. Никаких договоров!
В скорости передвижения теперь они уступали мне значительно. Никакого труда не составило оббежать их и приблизиться с удобной стороны.
Первому я снёс голову «кровавой рубашке» — чётким, хорошо поставленным ударом Уилла Андервуда. Голова поскакала по тёмным плитам пола. Тело постояло секунду и рухнуло плашмя, разбрызгивая из шеи кровь.
Второй всё ещё был очень быстр в движениях рук и корпуса. Он успел отклониться, так что вместо ровного среза на шее получился безобразный пузырящийя разруб. Эльф упал на колени, пытаясь зажать рану скользящими пальцами… Всё, этот кончен, вопрос пары минут.
Фианройд, которому, похоже, я всё-таки сломал кадык, разобрался с собой сам. Он лежал там же, где я его оставил, завалившись на труп своего товарища, и уже не хрипел.
Картина разбросанных тел сбила настрой восьмёрке. Они попытались вытянуться в линию, чтобы, смыкая фланги, взять меня в клещи, но… Лучше бы им было с самого начала так сделать — возможно, и появился бы шанс. Но не таким коротким строем. К тому же некоторые всё косились на вскрытые шеи своих дружков бешеными глазами…
И тут я делаю пару быстрых шагов назад и вбок — и обнаруживается, что усердно прикрывающие правое крыло — вот они, внезапно рядом со мной! Ещё шаг — и я оказываюсь едва ли не в их тылу! А красивый ажурный клинок отлично ломается от удара о тяжёлый палаш. И после противник оказывается в крайне невыгодном положении, потому что он меня всё ещё не достаёт, а я его — уже!
В таком духе я прыгал и метался вокруг этой толпы наглецов, заставляя их бегать за мной — до тех пор, пока их не осталось слишком мало. И тут уж они сломались и начали убегать от меня. В конце концов в одном из углов дуэльной площадки столпилось шестеро оставшихся — все они были уже подранки, кроме дурачка с кинжалами, быстро уловившего прелесть стратегии убегания. Я стоял напротив, чувствуя себя пастушеской овчаркой.
— Что ж, если вы желаете умереть столь паскудно, — обратился я к этой жалкой кучке, — видимо, мне придётся предоставить вам удовольствие для начала полюбоваться на участь ваших соратников. Таков ваш сраный кодекс.
На самом деле перспектива представлялась мне максимально отвратительной — добивать врагов, которые не сопротивляются или того хуже — лепечут жалкие просьбы о пощаде… Одной части меня — той, почти потерянной и рассыпавшейся, от которой я сохранил лишь жалкие крошки воспоминаний (но, как ни парадоксально, именно этой личностью я себя и ощущал) — всё это претило. При этом вторая, бледная тень моей личности, состоящая из воспоминаний и моральных принципов Уилла Андервуда, считала, что в этом не было совершенно ничего необычного и тем более предосудительного. Просто процедура, необходимая также, как использование мизерикордии* для поверженного рыцаря.
*Мизерикордия — «милосердие» — специальный тонкий и острый кинжал, использовавшийся для закалывания рыцаря в тяжёлых доспехах, которого уронили, но ещё не добили. Лезвие мизерикордии легче проникало в щели между латными пластинами.
Тем не менее, я чувствовал, как внутри закипает злость:
— Мне придётся пройтись по всей арене и прирезать тех, кто ещё жив. После я займусь вами. И пока я буду занят… господа, прошу, соберитесь с духом и хотя бы перед лицом смерти ведите себя достойно.
Не успел я договорить эти слова, как парень с кинжалами истерически завопил и метнул в меня своё оружие. Верно, он был уже здорово на нерве, потому что одним промахнулся, зато вторым отлично попал. Я успел качнуться. Лезвие вошло не в сердце, а в бицепс.
— Однако, господа, это прямое нарушение условий дуэли, — сказал я, но одновременно над нашими головами завыло, словно включилась тревожная сирена, так что мои слова вряд ли кто расслышал.
Периметр площадки замигал красным. Из-за барьера показалась пара эльфийских стражей, которые выдернули из сжавшейся в угол группы злосчастного метателя кинжалов. Тот был уже окончательно не в себе, кричал и пытался вырвать какое-нибудь оружие у других поединщиков.
Не успели его поволочь к выходу за край дуэльного поля, как оставшиеся в углу тоже (и едва ли не разом) кинули в меня всё, что у них было. Фигурные мечи и сабли, а также их обломки, плохо приспособлены для метания, но эльфёныши старались. Кое-что даже долетело до меня, но больше ударило, чем воткнулось. Царапины не в счёт.
Сирена завыла с новой силой, появились ещё стражи, и всех жавшихся в углу поволокли на выход.
Затем контур арены снова замкнулся, оставив меня посреди площадки, усеянной телами.
— И что это было? — спросил я в пространство, но никто не ответил. — А я?.. — снова полнейшая тишина.
Полагать надо, кто-то их этих лежащих не вполне добит. И я должен завершить процедуру в соответствии с этим их идиотским кодексом! Рыча от ярости я пошёл от тела к телу, убеждаясь в наличии (или отсутствии) у них признаков жизни. И у одного, лежащего на боку с закрытыми глазами, наличие таки обнаружил.
Я стоял над ним, не в силах добить безоружного и раненного лежащего — словно гладиатор посреди арены. Понимал, что мне всё равно придётся это сделать, чтобы покончить с дурацкой дуэлью. И ещё — что вернувшись домой я надерусь вдрызг — чем-нибудь максимально крепким из того, что найдётся с кладовке.
И вдруг рожок проиграл снова, и совсем рядом я неожиданно увидел Джеральда.
ВОТ И ВСЁ
— Что происходит?
— Дуэль завершена!
— А результат?
— Ты победил!
— Не может быть. Мне нужно было ещё добить этого, — я кивнул на тело, над которым всё ещё стоял.
Джеральд с некоторой тревогой вгляделся в моё лицо:
— Надо полагать, он умер, пока ты решал для себя этическую проблему.
Я почувствовал, как страшно я устал.
— А те, которых увели? Что, собственно?.. — в горле внезапно пересохло, и я закашлялся.
— О! Это была остановка по техническим причинам. Я же тебе говорил — следящий контур… — начал Джерри, но тут из толпы
