Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Саня расправил плечи и приосанился, будто ему вручили маршальский жезл.

— Есть, Мих!

— Это означает: сидеть тихо, ничего не трогать и никуда не лезть. Особенно к суслику, — объяснил я.

Саня сдулся.

— Погоди, — я остановил Олесю у двери. — Две минуты. Пуховика осмотрю.

Олеся прищурилась. Ей уже сегодня дважды обещали «последние пять минут», и обещание номер три её явно не вдохновляло. Но она кивнула.

Я расстегнул куртку и осторожно вытащил барсёнка. Он обвис у меня в ладонях, зевнул и попытался зарыться обратно под свитер.

Я положил его на смотровой стол, навёл браслет. Данные побежали по экрану: пульс Ядра ровный, резерв двадцать три процента, критических отклонений нет. Кинетические фиксаторы на задних лапках уже плотно прилегали, пора их снимать. Эфирная стычка с сусликом оставила поверхностный ожог на передней правой и лёгкое покраснение кожи под белой шерстью.

Обошлось без худшего. Диагноз с Ядром, который предполагался изначально, не подтвердился.

Я набрал в шприц четверть кубика восстанавливающего состава и ввёл в холку. Пуховик дёрнул ухом, зевнул второй раз и расплылся по столу. По эмпатии пришло ленивое: «спа-а-ать…», и через десять секунд он уже сопел.

Я подхватил его и понёс в стационар.

Стационар встретил меня привычным набором звуков: Искорка тихо потрескивала в своём водяном вольере, суслик в дальнем углу затих под халатом, и Шипучка дремала, свернувшись в клубок.

С жёрдочки под потолком раздался знакомый скрипучий голос:

— Медицина должна быть бесплатной для пролетариата!

Феликс сидел нахохлившись, перья торчали в разные стороны, и его рептильные зрачки провожали меня с холодным презрением.

— Спи, Маркс, — сказал я и уложил Пуховика в его вольер, подоткнув мягкий плед. Барсёнок перевернулся на спину, выставил все четыре лапы вверх и окончательно отключился.

Я вернулся в приёмную. Артур, потерянный и угрюмый стоял у стены рядом с дверью хирургии, прижимая термоконтейнер к животу обеими руками.

— Так и будешь стоять? — спросил я. — Жди тогда. Ксюша принесёт чай, можешь сесть в хирургии. Я скоро.

Артур открыл рот, но я уже развернулся к выходу.

Олеся ждала на крыльце. Я подошёл, и Ксюша, возникнув из ниоткуда, протянула мне куртку. Я накинул её, и каждый рукав был как экзамен на терпимость к боли. Олеся заметила, как я дёрнулся при подъёме правой руки, и её губы сжались в ниточку, но она промолчала. Достала телефон и вызвала такси.

Я привалился к перилам крыльца и поднял лицо к серому питерскому небу.

Вэллор переместил нас намеренно, составил план и выбрал меня, случайного фамтеха, который оказался рядом в качестве инструмента.

Дракон, умиравший на арене от ран, нанесённых существом, которое накачали синтетикой до потери рассудка, в последние секунды жизни решил, что мир должен измениться. И выбрал для этого двух человек.

Лестно. И невыносимо тяжело. Я не хотел быть инструментом чьей-то воли, даже воли дракона. Мне хотелось лечить мурлоков, чинить проводку, есть пирожки Валентины Степановны и разговаривать с Олесей на кухне за чаем.

Такси подъехало. Жёлтый битый «Солярис» с трещиной через всё лобовое стекло. Олеся открыла мне заднюю дверь, и я сел, стараясь не сгибаться в правом боку. Она обошла машину и села рядом с другой стороны.

— В травмпункт на Комендантском, — сказала она водителю.

Водитель кивнул, и машина тронулась. За окном потянулись знакомые фасады спального района, пятиэтажки с балконами, увешанными бельём, детская площадка с погнутой каруселью. Знакомый Питер, в который я так старательно вписывался последние месяцы.

Олеся сидела рядом, достала телефон и водила пальцем по экрану. Её колено почти касалось моего.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— Что поехала со мной.

Олеся убрала телефон и повернулась ко мне.

— Миша, тебе в бок ударили магией. Ты думаешь, я тебя одного отпущу? — она фыркнула. — Ты пойдёшь туда и скажешь врачу, что тебе «не очень больно» и «наверное просто ушиб», а врач тебя отпустит, и ты пойдёшь обратно в клинику и будешь работать, пока не упадёшь. Я уже выучила эту программу.

Я хотел возразить, и понял, что не могу, потому что она описала мой план с точностью до запятой. В прошлой жизни я однажды работал с трещиной в ребре двенадцать дней, пока коллега не увидел, как я привалился к стене в коридоре, и насильно отвёз меня в рентген-кабинет.

— Я буду паинькой, — пообещал я.

— Не верю, — Олеся скрестила руки. — Поэтому и еду.

За окном проплыл перекрёсток с неработающим светофором, аптека «Живика», длинный забор стройки, за которым торчал скелет недостроенной многоэтажки.

Олеся сидела близко ко мне. Её бедро почти касалось моего. Она могла сесть у своей двери, вытянуть ноги, но вместо этого придвинулась ко мне и кончики её пальцев лежали на сиденье в трёх сантиметрах от моей руки.

Мне бы радоваться этому теплу, запоминать запах её духов, думать о том, как она поцеловала меня в щёку тем вечером, и строить планы, куда пригласить её на выходных. А я думал об Артуре.

Он полгода горбатился грузчиком на ферме, чтобы украсть яйцо дракона, которого любил всю свою прошлую жизнь. Пришёл с трясущимися руками, попросил о помощи.

А я ему сказал, что мне достаточно пирожков.

Профессиональный цинизм, полезная вещь. Он защищает врача от выгорания и чужих манипуляций. Но иногда цинизм становится обычной трусостью, и я эту черту полчаса назад переступил.

Артур не просил меня лезть на баррикады. Он просил помочь с яйцом. Осмотреть эмбрион, проверить мембраны, убедиться, что три месяца не убили зародыш. Это была моя работа, ради которой я открывал клинику. А я в ответ прочитал ему лекцию о бессмысленности борьбы с системой, потому что испугался слова «миссия».

Шестьдесят лет, а ума не нажил.

— С тобой всё в порядке?

Олеся внимательно смотрела на меня, видя сквозь любую отговорку.

— Ты какой-то злой, — добавила она.

Я усмехнулся. В другой ситуации я бы отмахнулся дежурным «всё нормально», но Олеся заслуживала лучшего. И она чувствовала фальшь очень точно, любая попытка соврать только усилила бы её тревогу.

— Меня гнетут мысли, — сказал я, и это была правда. — Из-за этого яйца дракона. Парень принёс его издалека, и ему нужна помощь, а я пока не знаю, что с этим делать.

Олеся помолчала. Потом тронула кончиками пальцев мою руку.

— Ты разберёшься, — сказала она. — Ты всегда разбираешься.

И отвернулась к окну,