Герой Ымперии - Валерий Масляев

Публика загудела, как улей, в который подкинули законопроект. Кто-то одобрял столь оперативную администрацию судьбы; кто-то считал, что молодёжь нынче схвачена прежде, чем успеет ошибиться; многие просто выглядели так, словно им принесли ещё один десерт, но чужой.

– Сударь, – шепнул дворецкий, – это красивые кандалы. В Академии любят выдавать повестки в глянце.

– И что, отказаться нельзя?

– Можно. Но откажутся тогда от вас. Не рекомендую: Академия помнит всех детей, которых не выучила.

– А если это он? – спросил я.

– Он – везде, где линии прямые, – ответил дворецкий. – Но даже ему приходится танцевать при входе.

Я посмотрел на чёрное стекло. В глубине плескались цифры, похожие на маленьких рыбок, которым разрешили плавать только по правилам грамматики. За цифрами, как тень от тени, угадывалось чьё-то лицо – не одно, нет; это было лицо мысли. Та самая мысль, которая любит называть себя невымышленной. Мне стало прохладно. Я вспомнил, как в зале чуть раньше старый граф обмолвился: мол, Буква «Ы» – у Коротконоговых и у Ымперии общая дверная петля. Если крутить правильно – дверь поёт. Если крутить неправильно – поёт петля.

– Примем приглашение, – сказал я. – Но зайдём сверху.

– Как, сударь?

– Анекдотом.

Я облокотился на пустоту – всегда удобнее, чем кажется – и произнёс формулу, записанную когда-то прадедом у себя на обороте усов:

– «Захожу как-то в судьбу, а там табличка „Закрыто на обед“. Ясно, захожу через кухню».

В воздухе щёлкнуло. Чёрное стекло изогнулось, как ирония, и из его поверхности навстречу мне выпорхнула узкая лестница, ступени которой были буквами. «Ы» – первая, «м» – вторая, «п» – третья… Получался самопишущийся девиз: «Ымперия – это то, что началось с буквы». Публика ахнула, как полагается, а лиловые фраки едва заметно скривили уголок рта: бюрократия ценит изящество, когда оно вписано в формуляр.

– Разрешите сопровождать, – сухо спросил старший лиловый.

– Разрешите вести, – ещё суше ответил я.

Мы двинулись по лестнице, и зал потёк под нами, как строка над бегущим курсором. Музыка догоняла нас, хвостиками нот цепляясь за каблуки. Я оглянулся – и нечаянно встретился глазами с дамой в павлиньей маске. Она не улыбалась – первый раз за вечер. В её взгляде было предупреждение, как у человека, который знает, что в Академии иногда учат не только буквы, но и сносят вольные мысли.

– Если что, – сказал я негромко, не отрывая взгляда от неё, – дорогой Читатель, не забывай лайк и «в библиотеку». Вдруг там, куда я иду, сигнал пропадает, а поддержка – лучшая из Букв.

Дворецкий кашлянул – не от осторожности, от согласия. Мы достигли площадки, где лестница складывалась в портал. Чернота в нём была не глухая – математическая: слышно, как числа шепчутся, строя рифму без метра. На пороге стоял декан – слишком молодой для своей седины и слишком старый для своих ботинок. На лацкане – эмблема Высшей Академии Буквальных Искусств: раскрытая книга, из которой торчит буква «Ы» как гордый якорь.

– Герой Коротконогов, – сказал декан и посмотрел на меня с вниманием, которым хирурги ласкают сложные случаи. – Вы приняты временно и безусловно. Временно – потому что мир меняется. Безусловно – потому что мне нравится ваша ирония.

– Взаимно, – ответил я. – А теперь – формальности?

– Разумеется. Для начала – ритуал безопасного входа. Пожалуйста, съешьте канапе новичка.

Он протянул на серебряной ложечке крохотный квадратик хлеба, на котором лежала капля белого крема и бисеринка икры. Серебро было правильное, а воздух над ложечкой – чист. Но я почувствовал, как где-то в глубине молча улыбается арифметика. Слишком идеально: канапе новичка на пороге Академии… даже слова слишком хорошо ложатся в предложение.

– Позвольте, – сказал я, – я начну с собственной буквы.

– Пожалуйста, – кивнул декан. – Мы любим инициативу. Особенно – в пределах устава.

Я коснулся запястья – нить «Ы» щёлкнула, как подтянутая струна. Произнес анекдот, который прадед считал неуклюжим, а прабабка – счастливым:

– «Сидит как-то Буква на букве, читает букварь. Подходит вопрос и говорит: „Свободно?“ – „Занято смыслами“, – отвечает буква».

Воздух передо мной вспыхнул мягким янтарём. Ложечка на миг остановилась в руке декана – и потом медленно развернулась обратно. Серебро, казалось, понялось на носочках и шепнуло что-то своему отражению. Декан прищурился – не от злости, от удовольствия:

– Осторожен. Это неплохой курс. Мы научим вас быть смелым так, чтобы осторожность снимала шляпу.

– И это всё? – спросил я.

– Почти, – ответил декан. – Ещё пустяк: мы должны зафиксировать вашу родовую Букву для студенческого реестра. Это чистая техника…

Он достал чёрное стекло – такое же, как приносили лиловые, только с окантовкой из светлого, как улыбка, металла. – Просто положите руку на поверхность и произнесите вслух вашу Букву.

Я протянул ладонь – и в этот момент в стекле дрогнула тень. На долю мгновения, короче вздоха, я увидел очень знакомое лицо – лёгкая усмешка, тонкие очки, взгляд, который не смотрит, а проверяет. Внутри стекла, в глубине цифр, Ж. Пт. Чатский приподнял палец, как учитель, который сейчас скажет: «Итак, с самого начала».

Я не дотронулся. Вместо этого улыбнулся настолько широко, чтобы под кожей послышалась родовая нота, и произнёс не букву, а анекдот:

– «Вы просите назвать фамилию? С удовольствием. Она начинается на „Ы“ и заканчивается на „мперия“».

Стекло тонко пискнуло, будто скрипка, которой дали решить уравнение. По его поверхности пробежали одновременно и буква, и слово. «Ы» и «Ымперия» совпали в одной точке, как две иголки, ткнувшие карту в одну и ту же столицу. Декан не удержался и улыбнулся впервые искренне:

– Любопытно. Очень любопытно. Мы, пожалуй, обсудим это в более тесном кругу.

– В каком смысле – тесном?

– В том, где от вопросов остаётся только кожа.

Лестница из букв зашевелилась, портал распахнулся, и из глубины воздушным шагом вышли четверо студентов в чёрно-зелёных мантиях – шевроны на рукавах обещали в жизни много фырканья и немного славы. На груди у каждого – змеиный эмаль, под которым горделиво читалось: Факультет Слиневинцев.

– Новенький? – сказал первый с довольной ленцой, той, которую раздают по блату.

– Герой Коротконогов, – представил меня декан. – Наш временнобезусловный.

– Тогда по уставу, – зевнул второй, – мы имеем честь поприветствовать его четырьмя приправами: насмешкой, намёком, неудобством и неаккуратным толчком.

– Это где-то написано? – спросил я.

– На стене уборной, – честно ответил третий. – Но стену рисовал наш магистр.

Четвёртый, щурясь, вынул из рукава крохотное канапе – то самое, от которого пахло идеальной арифметикой.

– И по традиции пусть он закрепит знакомство. Сладкое же. Даже дети любят.

Декан ничего не сказал. Дворецкий рядом ничего не сказал. Лиловые фраки ничего не сказали. А