Герой Ымперии - Валерий Масляев

style=";;">Буфет сиял. На серебряных этажерках в шахматном порядке расстанцованы канапе – миниатюрные тосты, на которых философия и гастрономия объясняли друг другу, что такое вкус. На каждом – по капле крема, по лунке икры, по иголке укропа: ешь – и будто читаешь сопроводительную записку к собственному удовольствию.

– Сударь, – прошептал юный барон с усами-заявлением, – не берите вот те.

– Почему?

– Это канапе для людей, склонных к прогрессу.

– А я как?

– Вы склонны к смеху. Противопоказаний больше.

Я улыбнулся – первая Буква легко подмигнула миру. Но чуткий слух отметил: из глубины стола – не из кухни – поднимается другое, тонкое, как игла портного, шипение. Такое бывает, когда анекдоту не хватает последней строки. Я присмотрелся: в центре этажерки стояла тарелка немного не того серебра. Серебро чаше глянцевитого – как будто его начистили укором. А над ним почти не видимая вуаль воздуха вибрировала, как радуга, которой стыдно.

– Господа, – звеня браслетами, подкатила к столу великая княгиня из рода Толстоживых, – хочется чего-нибудь лёгкого!

– Вам – или политике? – вежливо уточнил кто-то.

Она отмахнулась – и взяла как раз то самое канапе. Я не успел возразить – слишком много этикета и слишком мало времени – и потому привычно спасся анекдотом:

– Простите, ваше высочество, но этот момент напоминает мне это один случай:

В трактир заходит Логика: «Кофе», – говорит. А ей: «Простите, кофе закончился, но есть чудо». Логика подумала и сказала: «Наливайте – я сегодня вне службы».

Княгиня засмеялась так звонко, что комнаты слегка подвинулись друг к другу, чтобы лучше слышать. В этот момент её пальцы коснулись опасной тарелки – и ничего. Вуаль осела, серебро перестало светить чужим светом, опасность устыдилась и покинула позицию, как плохая сноска из новой редакции. Она взяла соседнее канапе и с удовольствием отправила его в судьбу, не подозревая, что только что не умерла.

– Вы чудны, Герой, – сказала она. – С вами вкус живее.

– Вкус – это Буква, – ответил я. – Просто обычно её забывают выговаривать.

Пока публика смеялась и рассказывала моей шутке, как она провела детство, я вытянул руку и мягко, будто поправляю складку на скатерти, сдвинул ту самую тарелку на край стола. Мы с дворецким вдвоём умели одну хитрость: не привлекая внимания, привлечь внимание.

К буфету подкатился хлюпкий господин с бледным лбом и глазами, привыкшими к подвалам – в них уютно прячется чужая совесть. Я узнал эмблему на запонке: Контр-интендантская служба – организация, которая считает пирожные и идеологию, чтобы ни того, ни другого не стало слишком много у неподготовленных. Он не глядел на гостей – он слушал стол.

– Вкусно? – спросил я нейтрально.

– Опасно, – ответил он столь же нейтрально. – Сегодня всё опасно, даже торт «Наполеон».

– Именно потому мы и живём, – сказал я. – Чтоб опасность не скучала.

Он задержал взгляд на не той тарелке, потом – на моей руке, потом – снова на тарелке:

– Вы её сдвинули.

– Нет, – сказал я искренне. – Я её уговорил.

Он ничего не ответил, но из рукава у него выполз тёмный знак – контрольная галочка. Галочка села на край тарелки и сосредоточенно помолчала, как учитель, готовящийся поставить «два». Потом галочка перевернулась на спинку, зачесалась ручкой и испарилась: угрозы нет. Контр-интендант коротко кивнул – похвала тяжёлая, но тёплая – и уплыл дальше, постукивая животом о пуговицу.

– Это было покушение, – сухо произнёс дворецкий.

– Да, на канапе, – сказал я. – И оно не удалось.

Мы обменялись улыбками: иногда игра слов – лучший отвёрт. Но я чувствовал на себе чужую тень – взвешивающую, как фармацевт. Тень шевельнулась между колонн и стала человеком: тот самый господин с очками, в которых легко помещаются три собеседника и один вывод. Он подошёл не прямо – логарифмом.

– Поздравляю, Герой, – сказал он. – Вы спасли жизнь Высочества, не сообщив ей, что она была на волосок. Это хорошая арифметика: сумма двух неведений даёт спокойствие.

– А вы кто в этом уравнении?

– Скобка, – ответил он. – Отделяю необходимое от случайного. Иногда – придавливаю.

– Ваши инициалы случайно не…

– Случайностей нет, – сказал он так мягко, что стыдно стало самим случайностям. – Есть только разные модели описания. Одни – поют, другие – считают. Ваши предки пели. Я – считаю.

– Пение красивее, – заметил я.

– Красота – побочный эффект правды, – ответил он. – Я люблю первоисточники.

– Тогда вы оцените эту первоисточность, – вмешался дворецкий с идеальной учтивостью. – Герой должен танцевать кадриль с уважаемой домом Перестрахновых. Это традиция: мы отстаём от неё всего на полчаса.

– Традиции – медленные формулы, – вздохнул господин. – Идите. Мы с вами ещё соскобимся.

Он растворился – разумеется, под музыку. Я пошёл исполнять социальный долг, то есть улыбаться людям, которые привыкли вежливо бояться стихий и обожать Регламент. Дом Перестрахновых – это те, кто умеет любой риск упаковать в пять уровней осторожности, а затем послать курьера в обход, чтобы курьер не потерялся в собственной медлительности. Тётушки Перестрахновы пахли крахмалом, Временем и редким сортом укоризны. Братья Перестрахновы двигались так, будто всегда шли вдоль стен – даже если были в центре зала.

– Сударь Герой, – сказала старшая тётушка, – вы чудно улыбаетесь.

– Это у нас родовое, – ответил я. – В детстве нам вместо колыбельной читали сборник анекдотов.

– Ужас, – прошептала младшая. – Анекдоты опасны: они ставят вопрос в место ответа.

– У нас наоборот, – сказал я мягко. – Ответы ставятся туда, где вопрос боится.

Мы двинулись в кадриль. Шаг – поклон – поворот – уступи место – верни его в лучшем виде. Я попал в ритм, и вдруг заметил, как по краю зала крадутся двое в лиловых фраках. Лиловый – цвет зала ожиданий, чиновники в нём обычно приносят уведомление о том, что вам выпала честь: от налогов до дуэлей. Один нес бархатную подушечку, другой – маленький мраморный молоточек. На подушечке лежал прямоугольник чёрного стекла – близнец тому, что показывал зубы небу минутой назад.

– Принесло, – хмыкнул дворецкий, появляясь там, где я ещё не ожидал. – Уведомление.

– От кого?

– От тех, кто любит, чтобы всё шло по плану. Особенно – неожиданное.

Лиловые остановились передо мной, поклонились – отдельно мне, отдельно залу, отдельно выдоху оркестра. Старший дрогнул ресницей, и голос прозвучал как прочитанный вальс:

– Герой Коротконогов. В силу параграфа сорок девять дробь «й», подпункта «Ы» Учебного Статута Высшей Академии Буквальных Искусств, вам надлежит немедленно, без проволочек, с уважением к традиции и в сопровождении наших осанок, явиться в Отдел Приёмного Протокола для первичного зачисления.

– А если я… танцую?

– Танец – прекрасно. Вы можете продолжить его в пути, – мягко сообщил младший и слегка качнул подушечкой: