Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
Тишина обрушилась на корабль внезапно, сменив звон стали и крики. Слышно было только тяжёлое дыхание десятков людей да плеск воды о борта.
Я вытер лезвие топора о штаны убитого бусурманина и прошёл на самую корму, под разорванный навес.
Там, на дорогих коврах, лежал толстый, богато одетый человек. Его лицо его превратилось в кровавое месиво с пустыми глазницами. Над ним возвышался рослый, жилистый русич. В опущенной руке он сжимал окровавленную заточку. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. На его суровом лице читалось странное опустошение словно он жил только ради этого мгновения, и теперь не знал, что ему делать дальше.
Бурилом вытер топор и огляделся. Палуба корабля лежала перед нами, залитая кровью и заваленная телами. На ней стояли вперемешку наши мужики в кольчугах и полуголые, измождённые каторжане. Все молчали и смотрели друг на друга.
— Кончено, — хрипло сказал Атаман.
Ветер шевелил разорванный шатёр. Далеко за кормой догорал передний струг, и чёрный дым поднимался в спокойное, закатное небо.
Глава 20
Свистнет в воздухе стрела, запоёт струна,
Кому — с золотом мешок, кому — тишина.
Мать сыра-земля тесна, а вода вольна,
Выпьем чашу смертную с братушкой до дна!
Я почувствовал ногами, как течение разворачивает корабль боком и тащит на песчаную косу.
— Кошку в воду! — заорал я с кормовой надстройки. — Кошку за борт, сносит на мель!
Мужики внизу стояли на залитой кровью палубе среди тел и ещё не вернулись из боя. Руки сжимали оружие, глаза бегали.
— Слыхали Кормчего⁈ — Бурилом рявкнул так, что каторжане шарахнулись. — Кошку за борт! Шевелись, потом отдышитесь!
Лыко и Рубец кинулись к носу, нашли кошку и перевалили через планширь. Канат рванулся, корабль дрогнул и встал.
— Ключи с мертвяков снимайте! — крикнул я. — Кандалы вскрывать! И за борт никого не кидать! Течение трупы вниз унесёт, округа прознает! На нос складывайте, на берегу закопаем!
Каторжанин, подхвативший тело наёмника, остановился, посмотрел на меня и положил обратно.
— Тряпки тащите! — подхватил Бурилом. — Воду ищите, людей поить! Живо!
Задвигались. Клещ обшарил мертвеца, выдернул связку ключей. Сивый и Брага волокли тела к носу. Каторжане выстроились к бочкам и пили, давясь и проливая на грудь.
Щукарь перегнулся через борт «Нави» и орал оттуда:
— Осторожнее, олухи! Доски кровью залиты, ноги переломаете! И снасти не топчите!
— Дед, тут люди в цепях, а ты про снасти! — крикнул Гнус.
— Люди людьми, а снасти снастями! Порядок должен быть!
Я спустился с надстройки к банкам. Здесь пахло потом и кровью. Палуба между рядами была вытерта босыми ногами до черноты.
Клещ уже шёл с ключами вдоль ряда. Лязг, щелчок, кандалы раскрылись, и первый каторжанин вытянул ногу, глядя на свободную щиколотку так, будто не верил глазам.
Первым заорал во всю глотку молодой смуглый парень на третьей банке. Он орал, запрокинув голову, и в этом крике было и счастье и горечь. Крик подхватили. Каторжане кричали, смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Чернобородый подхватил щуплого соседа и сжал так, что тот захрипел.
— Пусти, Сила, задушишь!
— Свободны!!! — заревел Сила. — Слышишь, свободны!!!
— Слышу, медведь, рёбра пусти!
Мужик с клеймом на щеке сидел на банке и плакал. Никто не осуждал, потому что каждый тут имел на это право.
Седой поднялся, постоял и упал на колени, потому что ноги не держали. Лыко подхватил его под руку.
— Стой, отец. Не падай. Кончилось все.
— Правда? — Горелый смотрел на него мутными глазами.
— Правда.
Черноглазый южанин на дальней банке сидел, обхватив колени. Он раскачивался, бормотал что-то на своём языке, и улыбался сквозь слёзы.
Наши ходили между банками. Рубец поил тех, кто не мог встать. Сивый рвал тряпки и перевязывал. Остальные помогали подняться тем, у кого ноги не слушались.
— Вставай, братишка, — говорил Брага, поднимая худого парня. — Ноги разомни, кровь разгонится.
— Не чую ног.
— Зачуешь. Потерпи. Вставай.
Гнус присел рядом с мужиком, у которого запястья были стёрты до мяса, и обматывал их тряпкой.
— Ты откуда?
— С Мологи, — прохрипел тот.
— С Мологи! Земляк! Я с Городца!
— Какой земляк, до Городца сто вёрст.
— По нашим меркам это за забором. Ничего, братец, обживёшься. У нас кормят хорошо, у нас Дарья такую уху варит, что ложку проглотишь.
Каторжанин смотрел на Гнуса с удивлением, а потом заулыбался.
Мой взгляд зацепился за парнишку на крайней банке. Он висел на цепи, голова моталась. Плечи обгорели до волдырей, спина была исполосована плетью. Полосы шли крест-накрест, свежие рубцы поверх старых шрамов.
Я позвал Клеща, он открыл замки. Парень начал оседать, я подхватил.
— Гнус! Рыжий!
Гнус оставил «земляка» и подбежал. Рыжий уже стоял рядом. Гнус глянул на спину парнишки и стиснул зубы.
— На бок его. Спину не трогай.
Рыжий осторожно уложил пацана на доски, придерживая голову.
— Бес, отвар.
Бес подошёл с флягой и подал Дарьин отвар, который мы берегли с самого Гнезда. Рыжий приподнял парнишке голову и влил воду в рот. Пацан закашлялся, открыл глаза.
— Тихо, малой, — Гнус промывал ему спину отваром. — Кончилось все. Никто больше не тронет.
Тот смотрел на них и, похоже, не понимал, зачем чужие мужики возятся с ним. Рыжий стянул рубаху и накрыл спину пацана, спрятав от солнца.
Жилистый русич с заточкой, который убил хозяина каравана, остановился рядом и смотрел, как наши выхаживают паренька. Потом сказал:
— Карасиком его звать. Хороший парень. Если б не вы, не дожил бы он до вечера.
Визгливый голос раздался сверху, с носовой надстройки.
— А что это малец тут раскомандовался?
Я поднял голову. На надстройке стоял скуластый каторжанин с узкими глазами и щетиной на впалых щеках. Степняк, это видно было по лицу, повадке и тому, как он стоял, расставив ноги широко, будто всё ещё сидел верхом. В руке он держал трофейную саблю и поглаживал лезвие пальцем, как гладят вещь, по которой соскучились.
— Сопляк ещё, чтоб мужикам указывать, — степняк сплюнул на палубу и посмотрел на меня сверху вниз с презрением.
Я опустил руку на рукоять топора.
Бурилом появился за его спиной беззвучно, как умеют появляться только очень большие люди, когда хотят напугать. Его тень легла на степняка. Тот почуял её раньше, чем увидел, — обернулся и уставился на Атамана, а в руке у Атамана был топор с бурой кровью на лезвии.
— Этот малец — наш Кормчий, — сказал Бурилом тихо, и от этой тишины степняк попятился, потому что
