Сентябрь 1939 (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич

…Пуля ударила под ключицей, не сломав кости и не задев легкого. Простое, не опасное для жизни ранение? Да как бы не так… Антибиотиков в настоящий момент нет НИГДЕ, запас антисептиков — того же стрептоцида — ограничен. А любая пуля вбивает в рану волокна грязной гимнастерки и вспотевшей майки под ней… И удалить все нитки с первого раза крайне проблематично. Следовательно, нагноения и воспаления мне обеспечены — к тому же ни поляки, ни даже наши собственные медики пока еще не убедились в том, что первичный шов после ранения зачастую ведет к осложнениям.

Хорошо было бы предупредить об этом наших врачей — хотя бы на уровне дивизионного или бригадного медсанбата можно приказ дать. Ведь положен же медсанбат в бригаду⁈ А уж там распространить передовой опыт в РККА, что без Финской кампании (и Ленинградских госпиталей в тылу фронта) может и не утвердиться в 39-м… Ага — а еще командирскую башенку на Т-34, и чтобы к 43-ему возобновили выпуск «тридцатьчетверок» с длинноствольным орудием калибра пятьдесят миллиметров. А еще…

Еще бы выжить неплохо. Хотя бы просто выжить. А где сейчас находится дивизионный медсанбат… Все равно неизвестно.

В очередной раз я прихожу в сознание после тяжелой дремы ближе к рассвету… И первое, что я чувствую — это ноющая, пекущая боль в груди. Хочется пить — но после этого хочется и в туалет, а поход для отхожего места в настоящий момент вызывает такие трудности… Альтернатива — металлическое судно, что приносят молоденькие медсестры.

Лучше бы немолодые мужики-санитары — хотя бы не так сильно стеснялся… Но все имеющиеся санитары заняты эвакуацией раненых.

А раненых очень много…

Ловлю себя на мысли, что мне еще повезло при падении с «Паджериком» — на адреналине боль не так чувствовалась, да и отключился я практически сразу… Раненые ведь нередко продолжают вести бой — потому что адреналин притупляет боль, потому что не отпускает напряжение схватки.

Потому что в бою или дерись — или умри.

Но в окопе зенитчиков я отключился быстро, поймав в грудь тяжелую пулю полноценного винтовочного калибра — не пистолетную или с «промежуточного» патрона, а именно винтовочную, маузеровскую. Входное отверстие вроде небольшое, аккуратненькое такое — но на выходе пуля вырвала добрый клок мяса из спины. Так что лежать сейчас приходится на животе… Потом я пришел в себя уже в госпитале, перед операцией — потом наркоз, вроде полегчало.

Но наркоз постепенно отпускает — и мне становится все жарче, муторнее, тяжелее… То проваливаюсь в забытье, где мне чудится всякий бред, что лишь иногда сменяется склоняющимися надо мной лицами родных. То вновь прихожу в себя в наполненной больничными ароматами палате с совершенно пересохшим горлом. Едва хватает сил попросить принести попить — а заодно уже и попоить… Тонкие, нежные девичьи пальчики придерживают мою голову, аккуратно поднося стакан с водой к губам — а от белокурой медсестрички сладко пахнет недорогими духами.

Эти прикосновения приятны — но были бы еще приятнее, если бы этой же самой девушке не приходилось после выносить из-под меня утку с мочой. И потому сперва я стесняюсь просить попить, потому что это неизбежно приведет к очередному свиданию с судном… Но ведь печет так, что в конце концов я срываюсь на полукрик-полустон, прося еще сладкого теплого чая.

Ах да! Пока медсестра находится в палате, я никак не могу заставить себя сходить в туалет — вот просто не могу расслабиться, и все. Со страхом размышляя о том, что есть вообще не буду — или же заставлю себя дойти до нужника во чтобы то мне не стало…

А ведь это еще мне не стало по-настоящему плохо! Первый день после ранения, и свежий шов еще не загноился.

Думал, что меня положат с Дубянским — но его в палате нет, и где сейчас находится раненый в плечо начальник штаба, я не знаю. Вдвоем-то ведь было бы не так тоскливо и муторно… Умирать-то я передумал. Вот в горячке боя пожертвовать собой было даже как-то логично, что ли. В конце концов, я ведь сделал все от себя возможное, правда? И теперь все мое послезнание обнулилось, а как дальше крутанет маховик истории — то уже никому на земле неведомо.

Да, геройская смерть тогда казалась едва ли не выходом — но сейчас, когда мне стало особенно худо, жить вдруг хочется куда сильнее. Смысл? Да сколько угодно смыслов — хотя бы ради парней, служащих под моим началом. Сохранить как можно больше бойцов — для отцов и матерей сохранить… И младших командиров — для их жен и деток.

Ведь в ходе Великой Отечественной наши старшие командиры с потерями особо не считались. И комбаты да полковники, лично в атаках не участвовавшие, не утруждали себя фланговыми обхватами и хитрыми ударами… Когда небольшие штурмовые группы хорошо подготовленных и вооруженных бойцов наступают под прикрытием всех возможных средств усиления. Так воевать начал только Чуйков в Сталинграде — да и то его опыт переняли по всей армии, дай Бог, к 45-му… Немцы умели (умеют!) выстроить крепкую оборону в несколько эшелонов, прикрывая ее отдельные узлы продуманной системой огня. Одни их только скорострельные пулеметы способны выкосить атакующий батальон со станков! А там обязательно включатся и минометы, и вражеская артиллерия, и имеющиеся в пехотных частях штурмовые орудия… Последних, слава Богу, пока еще нет — но к 40-му году уже появятся.

А в ходе советских наступлений враг упрямо цеплялся за каждую вторую высоту, за маломальские деревеньки — или узенькие, но илистые речушки. И ведь немцев упрямо били в лоб! Не всегда конечно, но в большинстве случаев именно в лоб — с соответствующими потерями…

Вот и хорошо бы на уровне своей бригады (хотя бы на ее уровне!) научиться драться с врагом, сберегая людские жизни. А уже там наработанный опыт можно как-нибудь распространить через средства печати в виде тех же статей-заметок… Или брошюр — как у Чуйкова в 1943-м.

Да и если на то пошло — командирская башенка на Т-34 ведь также вещь нужная. Опытный образец танка уже существует — и было бы неплохо донести до Кошкина сию простую мысль, если на то пошло…

От неторопливых размышлений меня вновь сморило — но тут в палату стремительно вошел, буквально ворвался высокий плечистый кавалерист с туго перетянутой портупеей и шашкой на левом боку. На правом покоится кобура с наганом… Синие галифе, черные сапоги — а в петлицах крепкого командира (лет сорок пять ему или около того) виднеется один красный ромб. Комбриг?

— Здравствуйте, Яков Сергеевич.

— И тебе не хворать, Петр Семенович… Ну, заварил ты кашу — а мне все ж таки придется ее расхлебывать!

Глава 19

…- Не обессудь, но твои танки, пушечные броневики и батарею «сорокапяток» мне придется раздербанить. ПТО прикроет высоту 374, «бэтэшки» и пушечные «БА-10» раскидаю с северного и западного направлений — по одной, самое большое две машины на батальон поляков. В резерве остается бронепоезд, оба моих полка — и химические танки по три штуки на полк. Сам понимаешь, лишними не будут! Против бронетехники вражеской слабы, сам говоришь, всего на тридцать пять метров струя бьет… Но ежели с живой силой доведется схватиться, то тут-то они фрицам покажут! Ну и моя артиллерия против пехоты в основном годна.

Шарабурко, присев на стул напротив, вещает короткими, рубленными фразами, активно жестикулируя так, словно рубит рукой воздух — настоящий конник, одно слово! Как оказалось, комбриг сумел дойти до Львова за прошедшую ночь — но не рискнул брать с собой уцелевшие «бэтэшки» моей бригады. Во-первых, само шоссе разбито, во-вторых, следуя в обход, по пересеченной местности (да еще и ночью, без света фар!) танки могли и не выдержать скорости всадников. Ну, а в-третьих, Голиков пока еще не сумел толком организовать тыл; подвезенный бензин запасают для машин 10-й танковой, вооруженной Т-28. А вот собственный танковый полк Шарабурко, приданный 5-й кавалерийской, безнадежно отстал на марше и только-только добрался до Тарнополя… И очередной марш-бросок тот бы просто не одолел.