Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

Оба повернулись ко мне.

— Горшки у нас ещё есть, — продолжил я. — Не много, но есть. Если канатом не возьмём — заложим горшки в слабые места и рванём. Вода сама растащит обломки, если мы развалим то, что их держит.

Бурилом хмыкнул и посмотрел на Корча.

— Видал? У моего Кормчего на всё один ответ — рвануть.

— Зато работает, — буркнул Корч.

Мы сидели на камнях у Прорвы, ели жареное мясо и смотрели на бурлящую воду. За нашими спинами, на берегу Губы, шумел лагерь.

Завтра мы начнём разбирать заломы. Работа будет тяжёлая, долгая, может, на несколько дней. Но Хозяев больше нет, лесные с нами, и руки у нас свободны.

— Завтра на мыс, — сказал я. — Оттуда пощупаю заломы и пойму, за что цепляться. Потом решим как быть. Канатами рвать или горшками.

— Или и тем и другим, — добавил Бурилом.

— Или и тем и другим, — согласился я.

Корч доел мясо, обтёр руки и поднялся.

— Пойду к своим. Надо сворачиваться потихоньку, да в деревню идти. И вы с нами пойдете. Найдем вам место, где спать. Гостями будете.

Бурилом посмотрел ему вслед и сказал негромко:

— Хороший мужик. Упрямый, злой, но хороший. С таким можно дело делать.

— Можно, — согласился я.

Мы сидели и смотрели на Прорву, и река ревела перед нами, как ревела сто лет назад и как будет реветь ещё сто лет, если мы не разберём то, что лежит на её дне.

Глава 14

Гусляр песню не допел, оборвал струну,

Свистнет стрелка из-за леса, позовёт ко сну.

До деревни шли через лес. Тропы не было. Только деревья, кусты и поваленные стволы. Корч шёл между ними так уверенно, будто шагал по мощёной дороге, а мы ломились следом как стадо кабанов.

Когда деревня открылась, я понял, почему их никто не нашёл за три поколения.

Сначала я увидел обычный лесной холм, поросший мхом и кустами, каких в этой чаще десятки. Потом сообразил, что это не холм, а крыша, заросшая дёрном и мхом так, что от земли не отличишь. А под крышей приземистая изба, вросшая в землю по самые оконца.

И таких холмов-изб было два десятка с лишним.

Они стояли вдоль ручья, прячась в ельнике. Каждая была утоплена в землю, обложена дёрном и засажена мхом. С десяти шагов пройдёшь мимо и не заметишь. Дворы крепкие, обнесённые плетнями, и всё сделано на совесть — без единого гвоздя, одними топорами, так, как умели рубить деды Корча и как теперь рубили его мужики. Скотный двор в стороне, за ним огороды, расчищенные среди деревьев. Кузня маленькая, вросшая в склон. Дым из неё уходил не вверх, а вбок, по канаве, растекаясь в ельнике, чтобы издали ничего не заметили.

Настоящая лесная крепость, которую не нужно защищать стенами, потому что сам лес был её стеной.

— Ничего себе, — пробормотал Гнус, вертя головой. — Тут целая деревня, а с реки — ни дымка, ни звука. Как так-то?

— Три поколения старались, — сказал Корч без хвастовства.

Нас разбирали по домам. Лесные мужики, которые ещё вчера ползли к нашему костру с ножами, теперь стояли у своих изб и махали рукой — заходи, гости. После совместной охоты злость перегорела, как перегорает хворост в костре, оставляя после себя только угли. Но когда я проходил мимо, они отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком пристально. Женщины прятали детей за спины, а одна старуха, стоявшая у крайней избы, сотворила обережный знак.

Для них я был чудной. Тот, кто видит воду насквозь и убивает Хозяев громовой смесью. Не враг, но и не обычный человек. Что-то среднее между шаманом и оружием, которое опасно даже когда лежит без дела.

Корч, видимо, понимал это лучше других, потому что забрал меня к себе без разговоров. Бурилома и Волка тоже — Атамана по праву старшинства, Волка потому что Волк. Оставлять его ночевать среди чужих людей без присмотра Корч явно не хотел.

Изба Корча была просторнее остальных. С низким потолком, закопченными стенами и полом, застеленным шкурами поверх досок. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Жена Корча, невысокая, женщина с тёмными глазами, молча поставила на стол кувшин с чем-то крепким. От напитка по избе пошёл крепкий хлебный дух.

От еды мы отказались. Сомятиной так наелись, что кусок в горло не лез.

— Добрая изба, Корч. Крепко рубишь, — прогудел Бурилом.

— Отец рубил и меня учил, — ответил Корч, разливая по кружкам из кувшина. — Он говорил — изба должна быть такая, чтобы медведь мимо прошёл и не заметил. Мы так и рубим.

— И медведи не замечают?

— Медведи нет. Люди тоже. До вас сюда никто не добирался с реки. Со стороны леса один раз сунулись, но это другая история.

Волк с интересом поднял голову.

— Кто сунулся?

Корч помолчал, покрутил в руках кружку. Потом заговорил:

— Два года назад дело было. Прибежали дозорные с южного края, говорят — конные на окраине. Мы прикинули, душ полсотни наберется. На мохнатых низких лошадях, с луками да саблями. Степняки, одним словом.

— Полсотни, — Волк присвистнул. — Искали деревеньки, чтобы пограбить. Паскуды.

— Они и есть, — кивнул Корч и нехорошо улыбнулся. — Зачем пожаловали — не знаю. Может, охотники наши следы оставили, дым кто-то увидел, а может, просто вдоль реки шли и на наш лес наткнулись. Степняки ведь как саранча — идут и жрут всё, что попадётся. Людей в полон угоняют, избы палят.

Жена Корча молча поставила на стол ещё один кувшин и ушла за печь. По тому, как она отвернулась, я понял — эту историю она слышала не раз и вспоминать её не хочет.

— Полсотни конных, — продолжал Корч. — В кожаных панцирях, у некоторых железные бляхи на груди. Луки у каждого. В чистом поле они бы нас вырезали и не заметили. Из железа у нас — топоры да рогатины. Против конного лучника в поле с рогатиной делать нечего.

— Значит, в лес затянули, — сказал Бурилом.

— Затянули. Но сперва мы баб и детей в дальний зимник увели. Потом вернулись и начали готовить встречу.

Он отпил из кружки.

— Три дня ямы копали, растяжки ставили. Тропу к деревне сделали приметной — ветки надломили, траву примяли, будто кто-то бежал в слепом страхе. Они должны были подумать, что мы следы в панике оставляем. А мы не бежали. Мы ждали. На четвёртый день они вошли в лес. Всем отрядом, верхом. Лес тут старый, между деревьями конный пройдёт спокойно. Они