Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
И вот тут берег ожил по-настоящему.
Мужики попадали на траву у костров, наши и лесные вперемешку. Полсотни людей сидели вокруг огня, ели горячее мясо, откладывали куски посочнее для подростков и женщин, и говорили все разом, перебивая друг друга.
— … а я ему рогатиной под жабру, а он хвостом — хрясь! — и меня в грязь, по самые уши! — орал Кряж, показывая на свои заляпанные илом штаны. — Дохлый, а хвостом так саданул, что я кувырнулся!
— Дохлый, а дерётся! — загоготал кто-то из лесных. — Это по-нашему! Мы тоже дохлые, а ещё деремся!
— Ты не дохлый, ты ленивый! — крикнула Марфа с косы, не отрываясь от разделки. — Вон, кусок мяса жуёшь, а туши кто тягать будет⁈
— Марфа, дай пожрать! Мы весь день корячились!
— Корячились они! Я тут с бабами десять туш разделала, пока вы одну из воды тянули!
Хохот раскатился по берегу. Лесные и наши ржали, объединённые чувством, что рождается, когда люди вместе сделали невозможное.
Жила сидел в кругу и вещал, размахивая куском мяса:
— … а вот я вам скажу, мужики, самый здоровый, которого мы последним тянули, это же Дед был! Мы его так звали — Дед! Он тут лежал на дне, когда мой отец ещё пешком под стол ходил! Отец говорил, Дед однажды лодку пополам перекусил, вместе с мужиком, который в ней сидел!
— Брешешь! — крикнул Гнус. — Пополам не перекусишь, у сома зубы мелкие!
— Не перекусил, так перевернул и утопил! Какая разница! Мужика-то нет!
— Теперь и Деда нет, — сказал Бес, прихлёбывая отвар из ковша. — Так что квиты.
— Квиты! — Жила ткнул пальцем в сторону Беса. — Вот это я понимаю, вот это по-мужски сказал! Пришлый, а говорит как свой!
Один из лесных парней, молодой, безбородый, сидел рядом с Рыжим и расспрашивал его про самострелы. Рыжий показывал ему замок, объясняя, как работает тетива и как ложится болт в ложе. Парень слушал, раскрыв рот.
Чуть дальше Лыко и двое лесных спорили о том, как правильно снимать сомовью шкуру.
— Вдоль хребта режь, от головы к хвосту, — настаивал один из лесных. — Тогда пласт ровный ляжет, и сушить удобнее.
— Какой вдоль! Поперёк надо! — напирал Лыко. — Поперёк полосы получаются, их на ремни пустить можно, на обувь, на что хочешь!
— Ты, пришлый, сомовью шкуру хоть раз в руках держал?
— Не держал, но я кожу мял, а кожа она и есть кожа!
— Сомовья кожа — не коровья! Она скользкая, зараза, и толстая, как доска! Попробуй её поперёк разрезать!
Я сидел у костра, ел мясо, слушал этот гомон, и мне было хорошо. Не спокойно — спокойно мне вообще в последнее время не бывало, — а именно хорошо, так, как бывает, когда вокруг тебя люди, которые только что вместе сделали то, чего поодиночке не смог бы никто.
Корч подсел ко мне. Протянул ковш с горячим отваром. Я взял, отпил. Травы были незнакомые, горьковатые, но тепло разлилось по нутру, и усталость чуть отступила.
— Кормчий, — сказал Корч, и в его голосе не было ни вчерашней злости, ни утреннего напряжения. — Мои люди хотят тебе спасибо сказать. Только не знают как. Они тебя побаиваются до сих пор, после того, что ты у костра рассказал. Думают, ты колдун или шаман.
— Я не шаман.
— Я знаю, но для них ты человек, который видит воду насквозь, который привёз громовую смесь и убил Хозяев. Для них ты чудной, Кормчий. И слово «чудной» у нас в деревне — это не ругательство.
Он помолчал и добавил:
— Сёмкина мать просила передать. Она сказать сама не решилась.
— Что передать?
— Что Мирон теперь спокоен. Она так и сказала — «пусть Кормчий знает, Мирон теперь спокоен».
Я кивнул и отвернулся к огню, потому что отвечать на такое словами — только момент портить.
Вокруг нас шумел берег. Мужики ели, пили отвар, спорили о шкурах и рогатинах, хохотали над байками Жилы, который уже приукрашивал сегодняшний день так, что к вечеру его рассказ будет не узнать. Женщины на косе закончили стучать и подсели к костру, подростки таскали мясо к коптильням. Дым от костров тянулся над заводью, пахнущий копчёностью и победой.
Пока они отдыхали и ели, я поднялся и пошёл к Прорве. Спустился к воде у горла Губы, перелез через поваленные ели, стараясь не напороться на обломки сучьев, и вышел на камни у самого стрежня. Прорва ревела в полусотне шагов.
Присел на корточки, опустил шест в воду и закрыл глаза.
Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.
Прорва была всё та же — дурная, мечущаяся вода, ползучее дно, невидимые жернова водоворотов.
Но ямы были пусты.
Я проверил каждую, одну за другой, потянувшись Даром до той границы, где картинка начинала рябить и расплываться. Ямы, в которых ещё вчера лежали сомы, были заполнены только илом и песком.
Путь теперь свободен от наглых тварей, которые не давали сунуться в Прорву и разобраться, что к чему.
Я вытащил шест и сел на камень, глядя на бурлящую воду. Одну опасность устранили. Теперь осталась только река. А река — это моё дело.
Бурилом и Корч подошли и встали рядом. Бурилом протянул мне кусок жареного мяса на палке. Я взял, откусил, жуя и глядя на воду.
— Ну? — спросил Бурилом.
— Пусто. Ни одной твари в ямах. В воду лезть можно.
Корч выдохнул.
— Значит, заломы остались, — сказал он.
Мы все трое посмотрели на Прорву.
— Три их? — спросил Бурилом.
— Три, но они большие и стоят крепко. Чтобы понять, как разбирать, нужно подойти ближе. Может, на лодке, или с берега.
— На лодке к заломам не сунешься, — покачал головой Корч. — Течение подхватит и намотает на брёвна.
— А если с берега? — спросил Бурилом.
— С берега можно попробовать, — Корч задумался, потирая бороду. — На том мысу, что выдаётся в Прорву, до ближнего залома шагов сорок. Оттуда Кормчий, может, разглядит, как брёвна лежат.
— Разгляжу, — кивнул я. — Но разглядеть — полдела. Разбирать нужно решать как. Там же течение. Если просто выдернуть центральное бревно, весь завал поползёт, и неизвестно куда.
— Рвать надо с берега, — сказал Бурилом. — Канатами. Цепляем за крайние брёвна, тянем по одному, растаскиваем. Течение само уволочёт, если мы развяжем завал с краёв.
— Если, — Корч посмотрел на Бурилома. — А если завал так слежался, что канатом не вытянешь? Там же не просто дерево, там камни набились между стволами, ил спёкся. Это не поленница, Атаман, которую раскидал и пошёл.
— Тогда
