Индульгенция 6. Без права на ошибку - Тимур Машуков

И… дал силу. Оболочку. Личину этой графини. Чтобы подойти близко. Чтобы ты не заподозрил… — она содрогнулась всем телом. — Я пришла… убить тебя, сын. Пришла в этот дом, чтобы вырвать твое сердце и отнести Ему. Как трофей. Как доказательство… его власти. Так бы он смог забрать все.

Тишина в комнате стала гробовой. Я слышал, как гулко стучит кровь в висках. Моя мать. Исполнявшая приказы монстра. Убивавшая невинных. Пришедшая убить меня. Холодный гнев смешивался с леденящей жалостью. Она была орудием. Изломанным, истерзанным орудием в руках абсолютного Зла.

— Но ты не смогла, — прошептал я.

Она покачала головой, слабо, безнадежно.

— Смогла бы… Сила Его… Она подавляет волю. Стирает тебя. Но когда я увидела тебя… взрослого… сильного… похожего на него… — она кивнула в сторону двери, за которой был отец, — … что-то… дрогнуло. Глубоко. Под слоями льда и приказов. Что-то… кричало. Это… нельзя. Но я… должна была. Я следила… в трапезной. Готова была… в любой момент. Но ты… ты узнал. Почему? Как?

Я поднял здоровую руку. На ладони все еще виднелись следы золотистого свечения — следы целительной магии, которую я вливал в нее.

— Пустошь… Она пахнет, мама. Для тех, кто был в ней. Как гниль под сладкими духами. А я… Я слишком близко подходил к ее краю. И… — я коснулся пальцем виска, — … "Распознаватель Сути'. Запрещенный артефакт. Он показывает… искажения. Я почувствовал неладное. А он подтвердил. Тень под личиной. Тьма под маской. Я знал, где искать ядро… В сердцевине поддельной жизни.

Она смотрела на меня с каким-то новым чувством — смесью ужаса и… гордости?

— Ты сильнее, чем Он думал, — прошептала она. — Сильнее, чем я надеялась. Ты вырвал меня… обратно. Из самого чрева Тьмы. — ее рука дрожала в моей. — Но… что теперь? Я… Я несу смерть в себе, Видар. Не Пустошь… Она изгнана. Но память… Руки… Они в крови. Твоей крови… которую я почти пролила.

Ее голос превратился в рыдание. Она отвернулась, закрыв лицо руками, как будто пытаясь спрятаться от света, от правды, от самой себя.

Я смотрел на нее. На свою мать. Жертву и орудие. Пленницу и убийцу. В комнате отца, куда мы перенесли ее, где висели портреты воинов и где пахло его одинокой борьбой, лежала другая жертва войны. Войны с Пустошью. Более страшной, чем мы могли представить. Ибо враг умел не только убивать, но и обращать самых дорогих в свое оружие.

Теперь я знал. Наместник знал обо мне. И он боялся. Боялся настолько, что послал мою же мать убить меня. Это меня не пугало. Это давало ярость. Холодную, как сердце Пустоши, и жгучую, как свет моего дара.

Я накрыл ее дрожащие руки своей.

— Теперь ты будешь жить, мама, — сказал я, и в голосе не было места сомнению. — Будешь жить и помнить. Чтобы мы знали врага в лицо. Чтобы мы знали цену победы. А с кровью… — я посмотрел на свои зажившие пальцы, — … мы разберемся. Вместе. Род Раздоровых пачкал руки и не в такой крови. Главное — что ты вернулась домой. Остальное… переживем.

Она не ответила. Просто сжала мою руку с отчаянной силой утопающего, нашедшего соломинку. Ее рыдания стали тише, но глубже. Это были слезы не только боли и стыда. Это были первые слезы освобождения. Долгого, мучительного пути из Бездны обратно к свету. И я знал — этот путь только начался. Для нее. И для меня. Ибо враг показал свое самое страшное оружие. И я должен был быть готов ответить. Не только магией. Но и силой духа, способной выстоять даже против тени собственной матери….

Дверь трапезной распахнулась под моей рукой. Я пропустил мать вперед — и сам замер на пороге, наблюдая.

Она вошла не как гостья. Вошла как княгиня Раздорова, вернувшаяся из небытия. Прямая, с высоко поднятой головой, бледная, но сияющая какой-то внутренней, ледяной решимостью. И в том самом лиловом платье. Там, где я рвал ткань и плоть, чтобы добраться до Пустоты, зияла дыра, окаймленная бурыми, запекшимися пятнами крови. Она не стала его менять. Это был ее стяг. Ее свидетельство битвы и возвращения.

Эффект был… феерическим.

Отец, только что что-то горячо объяснявший бледным и все еще перепуганным Сатаней и Алевтине, вскочил так, что тяжелый дубовый стул грохнул об пол. Он застыл, не дыша, его взгляд прилип к ней, полный немого обожания, неверия и дикой, животной радости. Казалось, он вот-вот рухнет на колени или зарычит от счастья.

Девушки ахнули хором. Сатаней, обычно невозмутимая, широко раскрыла свои угольно-черные глаза, прижав изящную руку к груди. Алевтина просто открыла рот, глядя на окровавленное платье и на лицо, которое уже не было лицом «графини Злобиной». Черты проступили яснее, роднее, жестче — черты Ольги Раздоровой. Они смотрели на призрак, внезапно обретший плоть и кровь. И на кровь эту — реальную, запекшуюся — в частности.

— Мир вашему дому, — голос матери звучал низко, хрипловато от пережитого, но невероятно твердо.

Она обвела взглядом стол, остановившись на отце. Глаза их встретились — и в воздухе почти затрещало от натянутой струны десятилетий разлуки, боли и любви.

— Григорий. Дорогие гостьи. Простите за… беспокойство. Старые раны дали о себе знать слишком не вовремя.

Она позволила себе легкую, едва уловимую усмешку, глядя на свое платье.

— Но, как видите, я жива. Более чем.

Отец нашел в себе силы сделать шаг вперед. Потом еще один. Он не бросился к ней, не обнял — это было бы не в его стиле. Он подошел, остановился в шаге, его могучая грудь тяжело вздымалась.

— Оля… — одно слово, вырванное из самой глубины души. В нем было все. И вопрос, и мольба, и надежда.

— Гриша, — она кивнула, и в ее глазах блеснули слезы. Быстрые, скупые. — Позже. Сначала надо успокоить наших гостей. Они, кажется, пережили сегодня не меньше нашего.

Она повернулась к Сатаней и Алевтине. И тут случилось неожиданное. Гордая кавказская княгиня первой встала из-за стола. Не кланяясь — склонив голову, как равная перед равной. В ее глазах читалось уважение, замешанное на суеверном страхе перед тем, что она видела.

— Княгиня Ольга, — произнесла Сатаней, и ее гортанный голос звучал почтительно. — Дом ваш под счастливой звездой, коль супруга возвращается из царства теней. Честь нам великая — быть свидетелями такого чуда.

Она вынула