Индульгенция 6. Без права на ошибку - Тимур Машуков

сломается. И вот спустя… Даже не знаю, как мне показалось, целый год прошел, а по факту минут пять… Эта дрянь с громким чпоком окончательно покинула тело женщины. Ее щупальца взметнулись и тут же обвили мою руку, а после попытались полезть наверх.

Но кто ж даст-то? Я сначала шарахнул льдом, а потом серым пламенем. Ну, и спалил к чертям свинячим эту гадость прямо в собственной ладони. Приятно так стало, особенно когда услышал на краю сознания вопль, полный ярости и невыносимой боли.

Мама, потеряв равновесие, рухнула на пол. Ее черты поплыли, и вот передо мной без сознания лежит знакомая с детства женщина. Склонившись над ней, лечу, запуская в ее теле регенерацию. Об удобствах можно подумать потом — сейчас надо удержать ее душу от экспресс-отправки в Навь.

— Оля? — к нам подошел отец.

Видно было, что он в глубоком шоке и не понимает, что происходит. Все эти годы он был уверен, что мама умерла. Да, ее тело не обнаружили, но нашли родовое кольцо, которое можно снять только с трупа. И вот, спустя столько лет она тут, лежит вполне себе живая. То, что она не зомби, было и так понятно — кровь у нее текла вполне себе натуральная, да и он, как опытный темный маг, чувствовал ее жизнь.

— Возвращение блудной матери домой, — поднявшись, я хрустнул затекшей спиной. — Эй, кто-нибудь, отнесите даму в комнату! Пусть отдохнет. Более она не опасна.

— Подожди… — отец с трудом приходил в себя.

— Потом, пап. У тебя же смотрины, как-никак. Девушки проделали долгий путь и имеют право знать, что тут происходит. Ну, хотя бы по минималке. А я, пожалуй, пойду прослежу, чтобы с ней все было хорошо. Ну, и пообщаюсь. Дамы, отец…

Коротко поклонившись, я вышел следом за слугами, которые уже успели унести бесчувственное тело, погрузив его на носилки, которые сами парили в воздухе.

В коридоре я столкнулся со спешащей к нам лекаркой рода, Подорожниковой, но я ее отослал. Тут для нее работы не предвидится, а опасность, пусть и совсем минимальная, есть. Лучше перебдеть.

Я проследил, чтобы мать устроили со всем почтением. Почему-то слуги без сомнений принесли ее в комнату бати. Впрочем, поразмыслив, я понял, что это логично, она же все-таки его жена…

Выгнав всех, я запер дверь, укрепил ее щитом. Ну, и присел рядом с кроватью, терпеливо дожидаясь, когда она очнется. Хотелось понять, осталось ли в ней хоть что-то от того, человека, которого я помнил, или нет. Память старого Видара уже полностью слилась с моей, оставив много дыр. Но того, что было, хватало понять, что мама очень его любила и была ему надежной опорой. А то, что он вырос тварью, так это не ее вина.

Мать. Ольга Раздорова. Не графиня Злобина — тот призрак растворился, оставив лишь бледную, хрупкую оболочку женщины, которую я не видел с детства. Дыхание ее было поверхностным, как шелест сухих листьев. Отец остался в столовой — ему предстояло выдержать бой с одним из самых страшных противников — женским любопытством. Хуже него могут быть только женские слезы и истерика. Тут даже я могу проиграть. А вопросов от Сатаней и Алевтины будет до хрена. Они видели слишком много. Им нужно было объяснение. Но не от меня. Не сейчас. И вообще, его дамы, пусть сам и страдает.

Я сидел на низком табурете у края дивана, на котором лежала мама. Рука, разодранная в клочья при изгнании сущности, уже восстанавливалась, но боль еще отзывалась далеким эхом. Все мое внимание было приковано к лицу на подушке. К слабому трепету век. К капельке пота на виске.

Она открыла глаза. Медленно. Не сразу сфокусировавшись. Потом ее взгляд нашел меня. И в этих глазах, таких знакомых и таких чужих, был страх. Чистый, первобытный ужас. Она вжалась в подушки, пытаясь отодвинуться, слабый стон вырвался из пересохших губ.

— Нет… Нет… Снова… — прошептала она, голос звучал как скрежет камня по камню.

— Мама, — сказал я мягко, но твердо. Не давая ей уйти обратно в пучину страха. — Это я. Видар. Ты дома. Это кончилось. Оно изгнано.

Она замерла, всматриваясь в меня. Ужас не ушел, но смешался с недоверием, с мучительной попыткой вспомнить. Потом слезы. Тихие, бесшумные, стекающие по вискам в подушку.

— Видар… — имя прозвучало как признание вины. — Сын… Прости… Прости меня…

— Не за что прощать, — я взял ее холодную руку в свою и слегка сжал. Она дрожала. — Ты была не в себе. Расскажи. Что с тобой случилось? Где ты была?

Она закрыла глаза, сжав веки, будто пытаясь удержать нахлынувшие кошмары. Когда она заговорила, голос был монотонным, лишенным эмоций, как чтение смертного приговора.

— Считали умершей… Да… Легче было. Я… не умерла тогда. В той вылазке на границе Пустоши… Они взяли меня. Не убили. Забрали… живую. — она сделала паузу, глотая воздух. — Привели к… Нему. К Наместнику. Тому, что в самом сердце… Главной Пустоши.

Имя «Наместник» она произнесла с таким леденящим страхом, что по моей спине пробежали мурашки. То, что я чувствовал в ней — лишь слабый отголосок его мощи.

— Он… не демон в привычном смысле, — продолжала она, открывая глаза. В них отражалась бездна отчаяния. — Он… Порядок. Абсолютный Холод. Отрицание Жизни. Он не злобен. Он… пуст. И он заполняет пустоту… подчинением. Он вошел… в меня. Не в тело. В суть. Сделал… сосудом. Орудием.

Каждое слово давалось ей с невероятным трудом. Как будто она вытаскивала их из глубин ледяного ада.

— Его приказы… — голос ее сорвался. — Я… выполняла. Разведка. Убийства. Порча источников силы. Устранение тех, кто мог ему угрожать… Я была его тенью. Его руками… осквернявшими мир. Помнишь старую Галю-провидицу из соседнего села? Ту, что предсказала тебе силу? Это… я. По его приказу. Помнишь мастера Георгия, что учил тебя первым щитам? Тоже… я… — слезы текли ручьями, но голос ее оставался мертвым. — Он знал, Видар. Знал о тебе. О твоем даре. О твоем… потенциале. Ты был… угрозой. Растущей угрозой. Было мучительно больно возвращаться в этот дом под разными личинами и устранять неугодных. Он знал о внимании богов к тебе, еще задолго твоей инициации. И ждал, когда она произойдет, чтобы забрать твою силу.

Она сжала мою руку с неожиданной силой.

— А после… Он приказал устранить тебя. Лично.