Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Проводница всхлипнула, развернулась и побежала обратно к межвагонному переходу. Алексей Павлович пошёл за ней, на ходу закатывая рукава рубашки, и за одну секунду, пока он поворачивал за угол, я увидел его предплечья: на левом, продолговатый шрам, тонкий и старый, расположенный точно там, где у хирургов образуется мозоль от края операционного стола.
Дверь перехода захлопнулась.
Я стоял в тёмном коридоре вагона. Ника рядом со мной. За окном стояла непроглядная кавказская ночь, и в ней не было видно ни огонька. Только горы, невидимые в темноте, по которым минуту назад нёсся наш поезд и остановился по причине, которую никто ещё не объяснил.
Коммерсант из Москвы. Импорт-экспорт лекарств. Не обделён Искрой, по его собственным словам.
Лекарь.
Ника тронула меня за локоть.
— Ты видел? — спросила она тихо.
— Видел, — сказал я.
Человек с улыбкой Демидова, который знал моё имя до знакомства и закатывал рукава так, как это делают только лекари перед осмотром, сейчас оказывал помощь раненому в соседнем вагоне, и мой дифференциальный диагноз рассыпался, потому что ни одна из моих версий, шпион, родственник Демидова, агент чужой спецслужбы, она не включала в себя лекаря, который бросается к раненому по звуку чужого крика.
Глава 11
Я сорвался с места после того, как дверь перехода захлопнулась за Алексеем Павловичем.
— Ника, идем, — бросил я, уже шагая по коридору.
Состав стоял, но амортизаторы после аварийного торможения ещё раскачивали вагоны, и площадки переходов ходили под ногами.
— Что делаем? — спросила Ника на ходу.
— Идём к раненому. Пневмоторакс или ранение магистральных сосудов, по количеству крови на фартуке.
— А сосед?
— Разберёмся на месте.
Я толкнул дверь второго вагона. По коридору второго класса навстречу нам бежали испуганные пассажиры: женщина в халате, прижимавшая к себе двоих детей, мужчина в расстёгнутой рубашке, ещё одна проводница. В коридоре было тесно. В дальнем конце вагона кто-то протяжно стонал, и каждый выдох заканчивался прерывистым клокотанием.
Я узнал этот звук. Воздух, выходящий через раневой канал в грудной клетке, захватывает кровь и даёт характерное клокотание. Я слышал его дважды, оба раза в ситуациях, где минуты решали всё.
Раненый лежал на полу у третьего купе.
Пожилой мужчина, в полосатой пижаме, с одутловатым лицом гипертоника и сизой сеткой капилляров на носу. Он лежал на спине, привалившись левым боком к стенке коридора, и из правой стороны его грудной клетки торчал зазубренный осколок латунного поручня.
Рядом с раненым на коленях стоял Алексей Павлович.
Рукава рубашки были закатаны до локтей, и обе ладони по бокам от осколка лежали на грудной клетке пострадавшего. Между пальцами разливалось мягкое, голубоватое свечение целительской Искры, оно было средней интенсивности, примерно уровень опытного подмастерья или начинающего мастера. Свечение текло от его ладоней в ткани раненого, обволакивая края раны, и я видел, как под этим свечением замедляется кровотечение из мелких сосудов. Алексей коагулировал повреждённые капилляры и мелкие вены биокинезом, заклеивая их одну за другой.
На первый взгляд, это была грамотная работа.
Я присел рядом и оценил ситуацию лишь одними глазами и руками.
Осколок вошёл в правую половину грудной клетки на уровне пятого межреберья, по среднеключичной линии. Судя по длине торчащего обломка и толщине подкожной клетчатки, глубина проникновения была сантиметра четыре. Этого достаточно, чтобы пробить париетальную плевру.
Крови на полу было много, но она тёмная, венозная. Аорту и лёгочную артерию не задело, иначе пациент был бы уже мёртв. Межрёберные артерии? Возможно, одна или две. Алексей Павлович держал гемостаз своей Искрой, и кровотечение из раны действительно замедлилось.
Но лицо у пациента было синее.
Цианоз нарастал на глазах. Губы были тёмно-фиолетовые, ногтевые ложа почти чёрные. Шейные вены набухли и выступали из-под кожи двумя толстыми жгутами. Дыхание частое, с клокочущим призвуком на выдохе.
В этот момент поезд снова тронулся.
Я положил ладонь на правую половину грудной клетки пациента, рядом с руками Алексея. Под пальцами я ощутил то, что и ожидал. Кожа над рёбрами была натянутой и припухшей, и при надавливании под ней ощущалась мелкая крепитация, это пузырьки воздуха в подкожной клетчатке. Подкожная эмфизема. Воздух из повреждённого лёгкого просачивался через раневой канал в мягкие ткани грудной стенки.
Напряжённый пневмоторакс. Воздух скопился в плевральной полости и давил на лёгкое, сминая его. Лёгкое спалось, и с каждым вдохом воздуха в плевральной полости становилось больше, потому что клапанный механизм работал в одну сторону. Воздух входил, но выйти не мог. Крупные сосуды, трахея, все смещалось в здоровую сторону, и давление на перикард затрудняло возврат крови к сердцу.
Алексей Павлович заклеивал сосуды. Останавливал кровотечение из мелких вен и капилляров. Пациент при этом задыхался. Скопление воздуха, для удаления которого никакая Искра в мире не годилась. Воздух нельзя коагулировать или запечатать биокинезом, его можно только выпустить.
— Алексей Павлович, — сказал я. — У него напряженный пневмоторакс. Убирайте руки.
Он поднял голову. Лицо у него блестело от пота, и я увидел, как по его виску бежит капля. Искра на таком расстоянии от тела, при работе с глубокими тканями, требует колоссальной концентрации. Взгляд сосредоточенный, зрачки чуть расширены от напряжения, и в них я прочитал то, что читал на лицах ординаторов, которые делали правильную вещь в неправильный момент: уверенность в собственной правоте.
— Я контролирую гемостаз, Илья Григорьевич. У него повреждены две межреберные вены. Если я сниму Искру, он потеряет ещё двести-триста миллилитров, прежде чем сосуды тромбируются самостоятельно. Не мешайте.
Голос его звучал профессионально. Коммерсант из Москвы окончательно исчез, и передо мной стоял лекарь, привыкший работать самостоятельно и не терпящий вмешательства в свой протокол.
Мне было знакомо это состояние. Я сам в него проваливался на ранних дежурствах, когда концентрировался на одной проблеме и не видел картину целиком. Кровотечение — это важно. Контролировать его, правильно. Но кровотечение убьёт этого пациента через двадцать минут, а пневмоторакс, через три.
Пациент захрипел. Дыхание стало еще чаще, и трахея уже сместилась влево. Критическая стадия. Ещё две-три минуты, и начнётся сердечно-сосудистый коллапс от пережатия полых вен.
Я не стал спорить.
— Ника, — сказал я, не оборачиваясь, — иглу четырнадцатого калибра. Длинную.
Ника уже стояла позади меня на коленях, с раскрытой сумкой на полу вагона. Она нашла иглу за четыре секунды. Толстая, длиной в семь сантиметров, с широким просветом. Специально для таких случаев в полевых условиях. Я таскал
