Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Уснул я после полуночи.
* * *
Разбудил меня визг.
Высокий, пронзительный звук, от которого сводит зубы. Металл по металлу, тормозные колодки по стальным колёсным дискам, и этот визг нарастал с такой скоростью, что за первую секунду я успел только открыть глаза, а за вторую понять, что поезд тормозит аварийно.
Третью секунду занял удар.
Состав дёрнулся вперёд, и инерция бросила всё незакреплённое в направлении движения. Стакан с остатками вечернего чая слетел со столика и разбился о стенку купе. Чемодан на верхней полке сдвинулся и ударился о ограничитель. Мой корпус по пояс улетел вперёд, и я остановился, упершись обеими руками в стенку, а из соседних купе донёсся множественный грохот падающего багажа.
Где Ника?
Ника спала головой к передней стенке, и инерция вжала её в подушку, а не скинула на пол. Удачное стечение обстоятельств. Она уже сидела, проснулась мгновенно и обеими руками держалась за край дивана.
— Цела? — спросил я.
— Цела.
Я перегнулся к ней, положил ладонь ей на живот. Быстро проверяя то, что невозможно проверить пальпацией на таком сроке, но проверяя, потому что мне нужно было ощутить её живот под своей ладонью, чтобы продолжить функционировать. Ника накрыла мою руку своей и кивнула: в порядке, с нами в порядке.
Визг за окном прекратился. Поезд замедлялся рывками, тормоза отпускали и снова хватали, и каждый рывок сотрясал вагон. За стеклом мелькали искры из-под колёс, длинные хвосты светящихся точек, которые чертили линии на чёрном фоне ночной насыпи.
Состав остановился с последним тяжёлым содроганием, и наступила тишина.
Секундная пауза, в которой я слышал только стук собственного пульса. Потом из соседних вагонов донёсся гул испуганных и встревоженных голосов.
Я встал, натянул ботинки и вышел в коридор.
В коридоре было темно. От торможения вырубило электрическое освещение, и единственным источником света оставался лунный свет из окна. По ковровой дорожке были разбросаны предметы. Чей-то ботинок, перевёрнутая пепельница из настенного крепления, журнал. Из купе менталистов не доносилось ни звука. Из купе справа раздался мужской голос:
— Мариночка, ты как? Не ударилась?
— Нет, Лёшенька. Только испугалась.
Из-за ближайшей двери в коридор вышел Алексей Павлович. Он был в брюках и расстёгнутой рубашке, одевался в спешке и двигался уверенно, не спотыкаясь в полутьме, будто темнота для него не являлась помехой.
— Экстренное торможение, — сказал он мне коротко. — Что-то на путях.
Я кивнул, соглашаясь с ним, и пошёл по коридору, проверяя купе. Дверь первого, пожилая пара, целы, мужчина держит женщину за руку, оба на диванах, багаж рассыпался по полу. Дверь второго, молодой человек в халате, стоит у окна, пытаясь разглядеть, что снаружи. Третье купе, менталисты. Дверь закрыта, за ней тишина.
Четвёртое купе. Дверь распахнута, и из неё доносился плач.
Я заглянул внутрь. Женщина лет тридцати пяти в ночной рубашке прижимала к себе мальчика лет шести-семи. По лицу ребёнка текла кровь из рассечения на лбу, чуть выше левой брови. Рана была небольшой, сантиметра два, и кровоточила обильно. Выглядело страшнее, чем было.
— Я лекарь, — сказал я, шагнув внутрь. — Дайте посмотреть.
Женщина подняла на меня заплаканные глаза и чуть ослабила хватку. Я присел перед мальчиком, мягко повернул его голову к лунному свету из окна и осмотрел рану. Края ровные, глубина до подкожной клетчатки, кость не повреждена. Зрачки равномерные, реакция на свет сохранена, пальценосовая проба в норме. Ребёнок плакал, но плач был, без перерывов на рвоту, без нарушения координации. Сотрясения нет.
— Ссадина, — сказал я женщине. — Поверхностная, лоб рассекло при ударе. Неврологии нет, швы не нужны. Сейчас обработаю и наложу повязку.
Я обернулся, чтобы попросить Нику принести саквояж с медикаментами.
За моей спиной стоял Алексей Павлович.
Он стоял в дверном проёме и смотрел на то, как я осматриваю ребёнка. Лицо у него было серьёзным, и никакой улыбки на нём не было. Он наблюдал за моими руками, за тем, как я пальпирую края раны, как проверяю зрачковый рефлекс, как оцениваю координацию, и наблюдал не как любопытный попутчик, а как человек, который понимает, что он видит.
— Нужно что-нибудь? — спросил он. — У вас ведь аптечка в купе.
— Да. Ника, — я повернулся к коридору, — принеси сумку. Верхняя полка, левая сторона.
— Уже, — ответила Ника из темноты коридора. Она стояла за Алексеем Павловичем с моей сумкой в руках.
Алексей Павлович посторонился, пропуская Нику с сумкой. Я открыл его, достал антисептик, стерильные салфетки и рулон пластыря. Обработал рану хлоргексидином, наложил давящую повязку из двух салфеток и зафиксировал пластырем. Мальчик перестал плакать к середине процедуры, он отвлёкся на процесс, как это обычно бывает с детьми, когда страх сменяется любопытством.
— Всё, герой, — сказал я ему. — Завтра утром будешь хвастаться перед другими пассажирами боевой повязкой.
Мальчик шмыгнул носом и кивнул. Мать обхватила его обеими руками и прижала к себе.
— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо.
Я встал, подхватил сумку и вышел в коридор. Ника шла рядом. Алексей Павлович на шаг позади.
Обстановка стабилизировалась. По коридору уже шёл проводник с фонарём, проверяя купе одно за другим. Из головного вагона доносились голоса. Кондуктор и машинист, судя по тону, выясняли причину остановки.
В нашем вагоне обошлось. Багаж попадал, стаканы побились, у мальчика рассечение и на этом список пострадавших заканчивался.
Я уже собирался вернуться к Нике в купе, когда из дальнего конца вагона раздался грохот.
Дверь межвагонного перехода распахнулась с такой силой, что ударила о стену. В проёме появилась женщина, проводница из соседнего вагона, второго класса. Невысокая, в тёмно-синей форменной юбке и белом фартуке, растрёпанная, и на белой ткани фартука виднелись тёмные пятна, которые при лунном освещении казались чёрными, но я знал, что они красные.
— Лекарь! — крикнула она, и голос у неё был сорванный. — Есть в вагоне лекарь⁈ Человеку плохо, очень плохо, кровь идёт, помогите!
Я шагнул вперёд.
Рот мой уже открывался, привычные слова, произнесённые десятки раз на вызовах, в приёмных отделениях, в коридорах больниц, на улицах: «Я лекарь, ведите». Фраза, заученная до автоматизма, такая же часть профессии, как умение держать скальпель или читать кардиограмму.
Алексей Павлович обогнал меня.
Он прошёл мимо стремительно и оказался перед проводницей раньше, чем я успел закончить первое слово. Руки его крепко и уверенно легли проводнице на плечи. Тем жестом, которым берут за плечи человека в панике, чтобы заземлить его и вернуть в настоящий момент. Я знал этот жест. Я сам использовал его на вызовах.
