Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

Я промолчал. Не потому что не доверял ей, а потому что в саквояже на верхней полке лежал справочник Снегирёва с главой о влиянии материнского стресса на органогенез плода, и абзац на странице, подчёркнутый мной вчера вечером, гласил, что хронический кортизол матери в первые двенадцать недель коррелирует с нарушением формирования проводящих каналов Искры у ребёнка.

Корреляция, не каузация, но я был лекарем, и принцип предосторожности сидел во мне глубже, чем любая храбрость.

— Расскажу, — сказал я. — Обещаю. Когда пойму, есть ли о чём рассказывать.

Ника кивнула, и по тому, как она кивнула, я понял, что она приняла мой ответ.

Глава 10

К вечеру Алексей Павлович постучал снова.

На этот раз он приглашал нас к себе. Марина приготовила настоящий листовой чай из жестяной банки с турецкой надписью, которую она привезла из прошлой поездки. Ника, проспавшая полтора часа и проснувшаяся в хорошем настроении, ответила за нас обоих:

— С удовольствием.

Купе соседей было зеркальным отражением нашего. На верхней полке стояли два кожаных саквояжа, на столике рядом с чайником лежала стопка газет и тонкая книжка в мягкой обложке, а на крючке у двери висел тёмный дорожный плащ с бархатным воротником. Коробка с белёвской пастилой, принесённая утром к нам, вернулась обратно. Марина разложила оставшиеся кусочки на фарфоровом блюдце.

Ника села рядом с Мариной, они почти касались локтями, и через минуту заговорили о тканях. Марина, оказывается, разбиралась в шёлковых фактурах и знала разницу между бурсой и измирским крепдешином. Ника слушала с искренним интересом. Как любая женщина, она любила красивые вещи и ценила людей, способных о них говорить со знанием дела.

Алексей Павлович рассказывал дорожные байки.

Он рассказывал хорошо. Коротко, с точными деталями и неожиданными поворотами. Как в прошлом году на этом же маршруте в вагон-ресторан ворвался козёл, сбежавший из грузового вагона, и официант пытался накрыть его скатертью, а козёл перевернул два столика и выпил из стакана пассажира-губернатора. Как в Тифлисе на вокзале он однажды купил арбуз, который оказался настолько большим, что не пролез в дверь купе, и пришлось резать его прямо на перроне и раздавать кусками сбежавшимся грузинским детям. Как Марина в Стамбуле торговалась за шаль с лавочником из Гранд-Базара четыре с половиной часа, и лавочник в итоге сдался, подарил ей шаль и сказал, что скорее женится на ней, чем ещё раз будет торговаться с русской женщиной.

Марина смеялась и отмахивалась — «Лёша, ну зачем ты это рассказываешь», — и Ника смеялась тоже. Чай с турецкой надписью на банке оказался терпким, с привкусом бергамота и чабреца, и если бы не холодный клинический процесс, который работал в моей голове параллельно с улыбкой на моём лице, я бы, вероятно, тоже наслаждался этим вечером.

Я сканировал Алексея Павловича.

Без магии, Сонара и Фырка это было дольше. Голой клинической наблюдательностью, которой меня научили еще в прошлой жизни.

Частота моргания: двенадцать-пятнадцать раз в минуту, стабильная, в пределах физиологической нормы. Люди, которые лгут, моргают чаще, до двадцати-двадцати пяти раз в минуту. Алексей Павлович либо говорил правду, либо контролировал моргание сознательно, что требовало специальной подготовки.

Микродвижения пальцев: левая рука спокойно лежит на колене, правая держит стакан. Пальцы расслаблены, нет постукивания, нет теребления. Отсутствие самоуспокоительных жестов, это признак либо спокойствия, либо профессиональной дисциплины.

Зрачки: при дневном освещении чуть сужены, реакция на свет нормальная. Ни один препарат, расширяющий зрачки, не принимался в ближайшие часы.

Кожа: нормальный тургор, ровный цвет, нет покраснений и нет бледности. Вены на тыльной стороне кистей умеренно наполнены, что означает нормальное артериальное давление. Сердце Алексея Павловича работало с частотой человека, который не испытывает ни тревоги, ни возбуждения.

Суммарный вывод: передо мной сидел либо абсолютно безобидный коммерсант из Москвы, либо человек с подготовкой, позволяющей контролировать физиологические реакции организма на уровне, доступном единицам. Вторая версия была параноидальной. Первая, опасно наивной.

Пока я прокручивал в голове дифференциальный диагноз, в коридоре за полуоткрытой дверью купе дважды прошёл человек в сером костюме. Тот же менталист, которого я видел утром. В первый раз он прошёл справа налево. Во второй, слева направо, через четыре минуты. Маршрут от нашего конца вагона до тамбура и обратно, с интервалом, достаточным, чтобы выглядеть естественной прогулкой скучающего пассажира, и слишком точным, чтобы быть случайностью.

Менталисты Серебряного нервничали. Их подопечный — я — сидел в купе с неизвестным, непроверенным человеком, который появился из ниоткуда и знал моё имя-отчество. Протокол не позволял им вмешиваться без прямого приказа или очевидной угрозы, но и не запрещал демонстративное патрулирование.

Алексей Павлович не подал вида, что заметил патрульного. Он рассказывал Нике и Марине, как правильно торговаться на стамбульских рынках. Руки его по-прежнему лежали спокойно, и голос по-прежнему звучал ровно.

Я пил чай. Ел пастилу. Улыбался в нужных местах. Это было несложно.

За окном темнело. Поля сменились холмами, и на горизонте, за последней полосой заката, обозначились тёмные силуэты гор. Поезд начал набирать высоту, и подъём чувствовался по изменившемуся звуку колёс. Ритм стал чуть тяжелее, паузы между стыками рельсов становились длиннее.

Марина зевнула и прикрыла рот ладонью.

— Лёша, мне пора спать. Извините, — она улыбнулась Нике. — Дорога укачивает.

— Да, пожалуй, засиделись, — Алексей Павлович поднялся. — Илья Григорьевич, спасибо за компанию. Завтра утром, если хотите, присоединяйтесь к нам на завтрак в ресторане.

— С удовольствием, — сказал я.

Мы вернулись к себе.

Ника закрыла дверь, повернула щеколду и села на диван. Она провела рукой по лицу, и улыбка, которую она носила весь вечер, исчезла. Под ней осталось усталое, серьёзное лицо женщины, которая три часа играла роль и теперь могла перестать.

— Марина хорошая, — сказала Ника. — Настоящая. А Лёша…. я не знаю.

Я сел напротив.

— Что ты имеешь в виду?

— Он слишком… лёгкий. Когда он рассказывает историю, все смеются, но я ловлю себя на том, что не могу вспомнить ни одного конкретного факта о нём. Где он живёт в Москве? Какие лекарства закупает? Как называется его фирма? Он много говорит и ничего не рассказывает.

Ника посмотрела на меня.

— Ты это тоже заметил. Поэтому ты дёргаешься.

— Отчасти, — сказал я. И это было ближе к правде, чем утренний ответ про Фырка.

— Отчасти, — повторила Ника. — Ладно. Ложись спать, Илюша. Завтра разберёмся.

Она легла на свой диван, накрылась пледом и отвернулась к стене. Она уснула быстро.

Я лежал на своём диване, слушая стук колёс и глядя в потолок купе. Поезд покачивался. Латунный крючок на дверце шкафа мерно побрякивал.