Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
Рыжий висел у борта, прижимаясь к обшивке, и в панике лихорадочно тыкал своей костяной зажигалкой в фитиль, да только загораться он не хотел ни в какую. Видимо, вода попала под воск.
Твою мать.
Если корма флагмана не рванёт — он просто осядет носом, но фарватер не перекроет. Всё будет зря.
Рыжий продолжал тщетно тыкать, пытаясь хоть как-то передать ему огонь, а потом посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами. Над ним, по палубе ушкуя, уже топотали сапоги, сыпались проклятия. Кто-то бежал туда с факелом. Ещё секунда, и его увидят.
— Уходи, — беззвучно, одними губами прошипел я ему и махнул рукой в темноту.
Я, не теряя времени, заткнул затычкой зажигалку, сунул в зубы и рванулся вдоль борта к бочке. Два мощных гребка и я оказался прямо рядом с бочонком.
Рыжий барахтался рядом, таращась на меня.
— Уходи, мать твою, — прошипел я и толкнул его рукой. — Ныряй быстро это приказ.
Рыжий судорожно кивнул и нырнул в воду.
Стрела с хрустом ударила в доску прямо над моей головой, осыпав лицо колючими щепками.
— Вон там! Ещё один! Бей! — заорали сверху.
Я перехватил тлеющий «Драконий зуб», ухватился пальцами за фитиль и рванул на себя, с силой выдирая его с корнем из запального отверстия.
Вторая стрела чиркнула меня по плечу, содрав жир и кожу. Я с размаху всадил раскалённую костяную трубку прямо в открывшуюся дыру, вгоняя тлеющую селитряную верёвку глубоко в пороховое нутро. И, не дожидаясь, пока шипение превратится во вспышку, изо всех сил оттолкнулся ногами от борта, уходя на глубину.
Удар догнал меня толчком чудовищной силы. Вода мгновенно стала твёрдой.
Меня ударило так, что из лёгких вышибло остатки кислорода, превратив их в сжатый комок боли. В ушах что-то мерзко хрустнуло и мир провалился в звенящую тишину. Меня закрутило в ледяной мясорубке, швырнуло спиной о дно, протащило по илу. Следом пришёл второй толчок. За ним третий.
Я забил ногами, не понимая, где верх, а где низ. Над головой чёрная вода вдруг закипела пузырями и стремительно окрасилась в яростный, багрово-оранжевый цвет. Сознание начало гаснуть.
Глава 2
Ночь черна, вода темна, не видать ни зги,
На мостках стоят дозором княжие враги.
«Плясун» стоял в ивняке, как притаившийся зверь. Мокрые ветви лежали на палубе, цеплялись за мачту, низко свисали над бортами, превращая лодку в часть берегового пейзажа. В трёх шагах уже ничего было не разглядеть — просто ещё один куст над чёрной водой.
Бурилом сидел на корме, положив ладонь на потесь. Просто держал. Пока рука на руле — ты при деле, а без дела сейчас можно было легко свихнуться.
Волк замер на носу, неподвижный, как идол. Только пальцы выдавали его нервное напряжение: они ходили по гладкому древку топора. Гладили, сжимали, отпускали. Снова и снова.
Между ними, на днище лодки, стояли в ряд семнадцать горшков, тщательно переложенных соломой. Глиняные, пузатые, залитые чёрным воском по самое горлышко. Ярикова работа. Ярикова дурь, от которой зависела их жизнь.
Бурилом поднял взгляд на небо. Звёзды мерцали холодно. Ни облачка. Тихая, ясная, поганая ночь. Для такого дела лучше туман или хотя бы ветер, рвущий звуки, а вышло так, что они как на ладони. Каждый неосторожный всплеск в гавани слышно за полверсты.
— Давно ушли, — процедил Волк, не поворачивая головы.
— Давно.
— Сколько?
— Не считай. Быстрее они не приплывут от того, что ты тут зубами скрипишь.
Волк помолчал. Слышно было только, как вода мягко чавкает в корнях ивы. Потом он добавил, рыкнув куда-то в сторону:
— Сам должен был плыть.
— Ага. С твоими-то плечами, — Бурилом невесело хмыкнул. — Ты б на плотике этом развалился, как медведь на кувшинке. А под якорной цепью застрял бы так, что пришлось бы топором вырубать.
— Зато я не сдрейфил бы.
— А кто сдрейфил?
Волк промолчал. Крыть было нечем. Никто не сдрейфил. Все четверо ушли в чёрную, ледяную воду молча, без нытья и долгих прощаний. Даже Гнус, которого в ватаге обычно затыкали через слово, на этот раз только тяжело сглотнул и молча канул в темноту.
— Пацаны юркие, — сказал Бурилом, глядя на мерцающие вдалеке огни княжьего порта. — Худые, жилистые. Между сваями проскочат, как налимы, а мы с тобой — коряги старые. Наше дело — потом.
— Потом, — Волк зло сплюнул за борт. — Не люблю «потом». Люблю «сейчас».
— Все любят «сейчас», но «сейчас» там Малёк решает.
Волк медленно повернул голову. В темноте тускло блеснули его глаза.
— Малёк, — повторил он, и в голосе его не было ни привычной насмешки, ни высокомерия. — Ты его всё ещё Мальком зовёшь, Атаман?
— А как звать?
— Не знаю, но «малёк» — это когда пацан за старшими хвостом бегает и учится сопли рукавом подбирать. А этот засранец нам корабль переделал, хреновину эту выдумал корабли на берег вытягивать, громовую смесь сварил и сейчас со смесью на пузе плывёт княжий флот на дно пускать. Какой он, к лешему, Малёк?
Бурилом не ответил. Только крепче стиснул потесь.
Волк прав. Он давно уже был прав, и Бурилом давно это понял — с того самого дня, когда тощий, заморенный пацан с глазами старика встал на руль и провёл их через Змеиные зубы вслепую. Тогда это ещё можно было списать на удачу, на бешеный фарт, на колдовской Дар, но потом был купец, косые паруса, «Навь». И громовая смесь.
Ярик — голова, которая мыслит так, как ни у кого в ватаге. Даже у самого Бурилома.
— Он — свой, — тихо сказал Атаман. — Давно свой. И если сегодня не вернётся…
Он не закончил. Не потому, что побоялся сказать, а потому, что язык не повернулся. Есть слова, которые лучше не выпускать в ночь. Ночь слышит.
Волк кивнул и снова отвернулся к воде. Его пальцы продолжили свой танец на древке топора.
Тишина стояла такая, что было слышно, как далеко на пирсах порта переругивается ночная стража.
Бурилом напряжённо ждал.
А потом ночь разорвало пополам.
Сначала пришёл свет. Там, вдали, под тёмными громадами княжьих флагманов, из-под воды вдруг ударила ослепительная багровая вспышка. Она на миг просветила реку до самого дна и подсветила небо кровавым заревом. Следом вспухла вторая. И почти сразу — третья, а потом четвёртая.
И лишь затем по ушам ударил оглушительный грохот, будто сама земля раскололась.
Только спустя удар сердца река передала толчок.
Вода
