Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
Я смотрел в огонь и думал — а ведь он тоже сорок минут стоял у подъезда тогда, в восемьдесят шестом, в Алексине. Курил и не поднялся. А я ведь и сам — мастер не подниматься, пусть и немного в другом смысле. Из той ещё, прошлой жизни, где «потом перезвоню маме» превращалось в «не успел сегодня, завтра обязательно», и в «ну, на следующих выходных точно заеду», и в конце концов на похороны, на которых я стоял с букетом и понимал, что вот теперь — всё, теперь уж точно никогда.
В горле опять встал шершавый комок. Сглотнул — не пролез, ну и ладно, не первый и, по ходу, не последний, привыкаем.
Огонь пригнулся, угли пошли в полную готовность. Девять рабочих дней осталось.
И тут сзади на плечи мне легли руки. Тёплые, мягкие, безо всякого предупреждения — Лера подошла так тихо, что я её не услышал, а интерфейс, видимо, сам решил меня не дёргать, дал минуту. Она прижалась грудью к моей спине, подбородок устроила у меня на плече, и я почувствовал, как её волосы щекочут шею у самого воротника. Спокойствие — обычное домашнее спокойствие женщины, которая стоит во дворе у своего мангала рядом со своим, в общем-то, мужчиной.
— Ты чего такой задумчивый?
— Да так, Лер. На огонь смотрел.
— Угу. И что в нём?
Я положил свою ладонь поверх её, на плече.
— Потом расскажу. Не сейчас, ладно?
— Договорились.
И всё. Без «ну расскажи», без «я же вижу, что что-то не так», без женских вопросов, на которые не знаешь, как отвечать. Просто стояла и грела мне спину через худи и куртку, и я слышал, как она дышит — ровно, без надрыва, по-домашнему, как дышат, когда никуда не торопятся и когда всё, в общем-то, на своих местах.
Угли наконец дошли до нужного. Серая шапочка пепла, под ней ровный красный жар — можно класть мясо, тянуть дальше смысла нет.
— Лер.
— А?
— Шампура доставай. Будем праздновать.
* * *
То, что шашлык удался, я понял ещё до того, как Валерия попробовала первый кусок — по запаху, по корочке, схватившейся ровно, без обугленных краёв и без этих сырых, противных серединок, которые бывают, когда торопишься и достаешь мясо раньше времени. Лера сняла кусок с шампура — с того самого гранёного, с красивой деревянной ручкой — её сегодняшнего подарка, прожевала и, закрыв глаза, помолчала пару секунд, так закрывают глаза люди, которым на самом деле вкусно, а не просто из вежливости.
Мы зашли в дом, она достала с плиты картошку — отварная, с укропом, посыпанным щедро сверху, не как в ресторане, а по-домашнему, как у бабушки в Дубках, когда та сыпет «от души, а не от шефа». Пока я снимал мясо с шампуров, она резала помидоры и огурцы крупно, по-человечески, и кухня очень быстро пропахла так, что когда на стол было накрыто, мы буквально накинулись на еду, но отвалились уже через десять минут, оба сытые до того состояния, когда дышать уже казалось физической нагрузкой.
Она достала бутылку красного вина, какое-то итальянское, я даже внимания не обратил на название. Открыл штопором, налил ей в бокал. Себе плеснул вишневого морса из графина, домашнего, она его, видимо, утром сама и сделала. А пока я разливал, она вытащила из-за тумбочки небольшую коробочку. Маленькую, в красивой крафтовой бумаге, с зелёной такой ленточкой, завязанной аккуратным бантиком.
— Вот, Гена, это тебе. Основной, так сказать, подарок. Без него двадцать третье не двадцать третье. Это я тебе точно говорю.
Мы потихоньку перебрались к камину, уселись на мягкий ковёр прямо у огня, поджав ноги. Я развязал ленточку и открыл крышку…
Внутри лежали носки.
Серые шерстяные носки, две пары, аккуратно сложенные, с тонкой такой полосочкой по верху резинки. Я моргнул раз, другой, поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с лицом нотариуса, который монотонно зачитывает завещание усопшего родственника — торжественно и серьёзно, без единой улыбки.
— Лер.
— Что, Гена?
— Это…
— Это носки, Петров. Самый главный подарок настоящему мужчине на двадцать третье февраля. Это, между прочим, древняя народная традиция, освящённая поколениями советских жён и тёщ. Не я её придумала и не мне её отменять.
Я засмеялся, в голос, до спазма в животе, до слёз из глаз, до того состояния, когда уже не можешь остановиться, хотя вроде и уже не хочется. Она целую секунду ещё держала своё нотариальное лицо, но потом тоже сдалась, мы хохотали минут пять, наверное, не меньше.
Отсмеявшись, мы так и сидели на ковре перед камином, она прижалась плечом, и слышно было только, как в дровах щёлкает уголёк, мелко так, по-домашнему, будто кто-то ногтем по столу постукивает.
— Спасибо, Лер, за носки. Это действительно важный подарок на двадцать третье февраля.
Лера улыбнулась. Мы несколько минут сидели молча, и вдруг она заговорила. Тихо и осторожно, словно ступая по тонкому льду на пруду.
— Гена. Я навела о тебе справки.
Глава 12
Я осторожно потставил бокал с морсом на пол, у самой ножки кресла, где заканчивался ковер. Слова повисли над камином, и лишь уголёк в берёзовых дровах тихо щёлкнул в ответ, будто кто-то напомнил, что время не стоит на месте.
— Справки, значит, — проговорил я ровно, ни вопросом, ни каким-либо упрёком.
— Да, Гена, справки.
Она потянулась к бутылке, долила себе в бокал немного вина. Рука была спокойная, без всякой там дрожи. А вот в её ауре уже разгорался шторм. Янтарь стёк к краям, в самом центре появился фиолетовый, довольно густой, с пурпурными тёмными прожилками. Сверху же шла светло серая дымка страха, очень тонкая, но плотная, а по самому низу была серебристая тонкая нитка уверенности.
— И что же ты узнала?
— Геннадий Дмитриевич Петров, тридцать семь, разведен, детей нет. Гена-Сервис чуть больше года назад сгорел. При пожаре погиб сотруник. Сейчас таксист. Также, в настоящее время открыл Диагност. — Она перечисляла спокойно, как будто читала бы досье у себя в рабочем кабинете. — Кредитная истоиря абсолютно чистая. Не давно, но совершенно чистая. Судимости отсутствуют, компромата нет. Всё, Гена. На этом, в общем-то все.
