Записки о сломанном мире - Ольга Войлошникова
И все заткнулись и продолжили ковырять землю.
Сейчас я думаю: кому-то надо было развернуться и уйти, и тогда остальные — наверное — последовали бы за ним. Но тогда я… честно скажем, постеснялся. И мы копали и копали — добрых полчаса, пока моя лопата не чиркнула о камень. Все обрадовались, и начали тыкать в землю интенсивнее — и через некоторое время из утрамбованного грунта появилась прямоугольная верхушка, выглядящая так, словно кто-то закопал тут каменный чемодан.
— Похоже на древний алтарь, — сказал Хьюз. — Интересно, он ещё далеко уходит вглубь? — лоб у нашего вечного аккуратиста был весь в земляных полосах, которые вдобавок расплывались от пота. Да мы все так выглядели!
Мы усердно скребли с четырёх сторон, и спустя время вокруг этого «чемодана» образовалась как бы канава.
— Не знаю, удастся ли нам его поднять? — покачал головой Руф.
Мы все были уверены, что рубин спрятан под алтарём. И тут с двух широких сторон от камня синхронно отвалились две земляные лепёшки, обнажив углубления размером примерно с суповую тарелку. Я слегка ковырнул ямку со своей стороны лопатой — и сразу стало видно, что это не углубления, а сквозной широкий канал в камне, а внутри, прямо посередине его, не касаясь стенок, висит огромный огранённый рубин. Он играл в лучах закатного солнца — а, может, и сам светился?
— Ну, парни, кто будет доставать? — спросил Руф.
— Давайте кинем жребий, — предложил Джеф. — Ни у кого нет кубиков?
— Только монета, — нехотя выдал Хьюз. — Давайте так: решка выбывает, орёл остаётся. Если орлов несколько — кидают между собой, пока не останется только один.
Этот план все сочли приемлемым.
— Считаю, что достающий должен получить двойную долю, — сказал вдруг Джеф. — Так честно. Он же рискует.
И с этим мы тоже согласились.
Угадайте, кто, единственный из всех, выбросил орла с первого раза? Счастливчик…
...
Камень был офигенно красив. Но, глядя на него, мне начинало казаться, что он издевательски ухмыляется. Как там было написано? «Проклятье настроено на смерть того, кто своей рукой извлечёт камень из его хранилища»? А если не рукой?
Я оглянулся по сторонам. В кругу мухоморов даже деревца не росли! Разве что вон тот на удивление крупный куст чертополоха. Я срубил цветок лопатой и лезвием разделил толстый стебель повдоль на две половинки. Колючий он оказался, зараза! Но лучше он, чем я. Я подтянул пониже рукава, чтобы защитить ладони, и взял свои растительные «щипцы».
Осторо-о-ожно… Подсознательно я ожидал, что внутри каменного отверстия куски стебля начнут шипеть или обугливаться, но не произошло ничего. Наоборот, казалось, что всё остановилось, даже движение воздуха…
Звук я почувствовал всем телом. Разрывающий воздух «БА-БАМ-М-М-М!…» Я увидел свои ноги на фоне розового закатного неба и летящий ещё выше сияющий рубин. А потом меня шваркнуло спиной об землю. В стороны полетели ошмётки мухоморов.
Хьюз, предусмотрительно стоявший дальше всех, побежал, но чей-то голос прогрохотал: «НИ С МЕСТА!» — и Хьюз упал, как подрубленный. Других я не видел.
Над обкопанным камнем светилась красноватая полупрозрачная фигура. Кажется, это был всё-таки мужчина, весь в каких-то перьях и веточках. Он уставился на куски чертополоха, которые я всё ещё сжимал в руках.
— Что — думаешь, самый умный? Руками не стал трогать? Ну, так и я тебя не убью…
Он вытянул руки, ставшие вдруг неестественно длинными, схватил мою тушку — тут я с удивлением понял, что смотрю на всё происходящее со стороны — и в мгновение скатал её в крошечный шарик, а потом вмял в тот драгоценный камень, который всё ещё висел над ним в воздухе — и бросил комок из меня и рубина обратно в высверленный в сером алтаре канал.
ТЕЛО
Я летел, и вокруг свистели серые стены, и крупинки гранита как будто размазывались в длинные чёрточки. И почему-то этот тоннель всё не кончался, а ведь казался совсем коротким…
Светящаяся точка надвинулась, стала огромной и ослепительной… Я увидел палату — завешанные белыми кусками полотна окна, белые кафельные стены, белёные потолки, белым крашеная дверь. Посреди этой больничной белизны стояла простая металлическая кровать с гнутыми трубчатыми спинками, а на ней лежало… Да, наверное, уже тело. Или скоро будет. Вырывающееся дыхание было настолько слабым, что у меня возникла занятная мысль: что будет, когда этот мужик завершит свой, так скажем, переход? Смогу я с ним поговорить? Может, мы на двоих что-нибудь придумаем, куда тут дальше? Призраков, к примеру, изобразим?
И тут над ухом едко хмыкнули:
— Размечтался!
Меня как будто схватили за шиворот и дали такого пинка, что в глазах потемнело. Полетел я со свистом, прямо на этого мужика. Я подумал, что сейчас как следует треснусь лбом в лоб, и зажмурился. Навстречу проскользнуло что-то невесомое и тёплое, как последнее дыхание. А когда я открыл глаза, то был уже в нём. Нет, я был им! Этим мужиком! Худым, словно его три месяца впроголодь держали, но пипец каким высоким — макушка упиралась в оголовье, а ступни — в изножье кровати. И тело ломило всё, невыносимо — как он терпел⁈ Мышцы болели не от перенапряжения, а наоборот, от долгой неподвижности. Я попытался поднять руки… и не смог.
— Ну, спасибо…
О! Голос есть!!! Слабый, еле слышный, но всё-таки.
— Люди! Лю-ю-ди-и-и! — получился, конечно, не крик, а сип. Хрип, если поднапрячься посильнее.
Я понял, что долго хрипеть тоже не смогу — настолько мало было в этом теле сил. Но в этот момент дверь открылась и в палату влетела девушка в длинном сером платье, строгом белом фартуке и странноватом, на мой вкус, головном уборе, похожем на невысокую шляпку без полей, поверх которой был повязан белый платок.
— Мистер Андервуд! Вы живы!
— Помогите мне сесть, — прошептал я. Право, попытка кричать утомила меня едва не до смерти.
— Минуту, я позову доктора!
Она умчалась, слышно было, как торопливые шаги отдавались эхом в гулком коридоре. Потом взволнованный голос — из-за расстояния слов было не разобрать. Потом звуки начали приближаться, на этот раз шагов было больше, и голосов несколько, все взволнованные.
— … не показалось ли вам, Мэри? Это было бы разочаровывающе.
Двери снова распахнулись, и в палату ввалила целая толпа: впереди крупный мужчина в костюме-тройке и накинутом поверх него белом
