Два барона - Василий Павлович Щепетнёв
Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.
— Это — лучшая в России газета, — сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. — Свежая, сегодняшняя.
Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.
Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени — кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.
— Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, — он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.
Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!
Когда он вернулся, зал был пуст. Кавказец перешел в соседнее помещение, где, судя по звукам, подметал пол, двигал стулья и чистил пепельницы. Работа есть работа. Доносился оттуда мягкий звон стекла, шорох веника и негромкое, монотонное бормотание — то ли молитва, то ли заучивал рольку.
С позавчерашнего дня Булгаков почти ничего не ел — в море его укачивало, и потому с собой он взял лишь пару бутербродов. Сейчас же, как только запах сыра и пряной зелени ударил в ноздри, он понял, что голоден. Не просто голоден, а волчьи, зверски голоден. Взялся за сыр — хорош! Овечий, с синеватой прожилкой, чуть солоноватый, он таял на языке, оставляя послевкусие горных трав. Взялся за зелень — хороша! Хрустящая, жгучая, она так и просилась в рот. Взялся за вино — хорошо! Темное, густое, пахнущее смолой и черносливом, оно ударило в голову легкой, приятной тяжестью, разгоняя по жилам тепло. То есть по меркам тринадцатого года ничего особенного, в любой придорожной харчевне подадут, но сейчас, в начале мая одна тысяча девятьсот двадцатого года — куда как хорошо! Сейчас это был не просто завтрак, а маленькое чудо, за которое Булгаков мысленно благословил и Аркадия Тимофеевича, и седого кавказца, и даже фелюгу, на которой его так безжалостно трепало.
Но он не торопился, не глотал, не чавкал. В этом Булгаков был твёрд: как бы ни сжимало желудок, а манеры — это броня. Откусил маленький кусочек сыра, отщипнул немножко лаваша, и начал жевать — вдумчиво, неторопливо, напустив на себя вид загадочный и невозмутимый. Так, должно быть, вкушают пищу древние жрецы перед важным жертвоприношением. Ему нравилось играть эту роль — человека, который привык к хорошей кухне и которому, в сущности, всё равно, где обедать: в ресторане «Контан» или в этом полуподвале.
Затем он тщательно вытер руки о салфетку, отодвинул тарелку и взялся за газету. «Юг России», название простенькое, без выкрутасов, ну, пусть. Листы были тонкие, буквы на них казались бледными, верно, из экономии типографской краски. Читал он внимательно, извоз извозом, но нужно же знать, какое настроение в Крыму. Из Владикавказа было видно туманно, как сквозь мутное стекло, и лишь бодрое, полное надежд письмо Аверченко склонило его в пользу Крыма. «Здесь, Миша, дышится! — писал Аркадий Тимофеевич, и восклицательный знак у него был такой жирный, что прорывал бумагу. — Здесь еще пахнет Россией, а не мышиной возней! И Константинополь рядышком, на самый крайний случай».
Настроение, судя по всему, было бодрое. Несмотря ни на что. Открылись благотворительные столовые для малоимущих. Объявлен набор специалистов по озеленению городов в Севастополе, Ялте, Феодосии и других городах. Озеленители, разумеется. К инвалиду войны приглашается опытная сиделка, оплата серебром. Выставка собак и кошек состоится в воскресенье по адресу Исторический Бульвар, Панорама. Булгаков даже улыбнулся, представив важно вышагивающих на задних лапах котов.
И, под конец, уже на последней странице, в разделе «Хроника», мелким, но нахальным шрифтом: «Со дня на день ожидается прибытие в Севастополь одного из лучших писателей современности, Федора Булла-Мишина. Поклонники, в ожидании кумира, дежурят на пристани Городского Пароходства».
Булгаков поперхнулся вином, закашлялся, но быстро взял себя в руки. Милые шуточки. Аверченко! Конечно, это его проделки. Только он мог, работая в газете, вот так, между прочим, устроить своему другу и протеже такую рекламную акцию. Кумира, как бы не так. Кто его знает и здесь, в Севастополе, тем более — в общероссийском масштабе? Хорошо хоть, использовали его псевдоним, Федор Булл-Мишин, под которым он писал в Грозном и Владикавказе. Безобидное имя, прикрытие. А то ведь вдруг, и в самом деле, придется перебираться в Москву, настоящее имя стоит поберечь. Там, в Москве, сейчас именами интересуются пристально.
Он отложил газету, допил вино и откинулся на спинку креслица. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. Из соседней комнаты доносился размеренный шум: кавказец теперь мыл посуду, звеня стеклом.
Булгаков прикрыл глаза. Сейчас, в этом полумраке, под защитой цепей и толстых стен, он чувствовал себя почти в безопасности. За окном, высоко над его головой, шумел весенний Севастополь, где-то хлопали выстрелы — то ли учебные, то ли не очень. Но здесь, в «Гнезде», время текло иначе. Здесь пахло вином, сыром и вечным югом.
Он подумал о Тане, о часах, которые обещал ей вернуть. Подумал о Москве, которая «никуда не убежит». Подумал об Аркадии Тимофеевиче, который, наверное, сейчас сидит в редакции и, высунув язык, правит гранки, чтобы успеть к вечеру освободиться и прийти сюда, в этот полуподвал, тряхнуть стариной.
Дрема наваливалась мягкой, вязкой волной. Булгаков позволил ей убаюкать себя. Он знал: проснется он не скоро, а когда проснется — придет Аверченко, и начнется совсем другая, шумная, полная споров и табачного дыма жизнь. Жизнь, ради которой, собственно, и стоило переплывать штормовое море, отдавая последние часы. Даже если они были дамские и неисправные.
Глава 6
Ветер, ветер на
