Два барона - Василий Павлович Щепетнёв
— Бляха шестнадцать? Иван Кузьмич? Опять нарушаешь?
Извозчик съёжился, будто его окатили ледяной водой.
— Да я шутейно, шутейно.
— И я шутейно. На завтра наряд на третий госпиталь. К восьми ровно. Опоздаешь — ну, сам понимаешь, что будет.
Извозчик снял картуз, прижал его к груди, и лицо его вдруг сделалось жалким, измятым, как старая тряпка.
— Эх, — выдохнул он и махнул рукой. — Вот такие, барин, у нас теперь порядки. Завтра буду весь день раненых развозить, а дома жена голодная и детки. Я ж не со зла, господин гимназист, я ж от нужды.
— А в чём, собственно, дело? — спросил Булгаков, доставая портсигар. Папиросы были контрабандные, с золотым ободком, но гимназист скользнул по ним равнодушным взглядом.
— В жадности. У нас в городе строгая такса — днём за версту пять копеек, ночью, после заката, — десять. А кабаре «Гнездо» — следующий дом, видите? Екатерининская восемь. Тут вам идти две минуты. На извозчике — пятачок. А он с вас двугривенный просит, вчетверо. За нарушение — наряд на общественные работы. Иван Кузьмич у нас уже третий раз попадается. Завтра будет при госпитале, раненых возить, или что еще велят. За двадцать копеек серебром на весь день.
Булгаков посмотрел на извозчика. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел в землю. Лошаденка его смотрела мирно, госпиталь, так госпиталь, нам, лошадкам, всё одно.
— Строго тут у вас.
— Без строгости нельзя, — серьёзно ответил гимназист, — время военное. Кругом шпионы, спекулянты, дезертиры. А мы — последний оплот. Вон, — он кивнул в сторону порта, — на рейде английские миноносцы стоят. Говорят, ими и держимся, но это не так. Самим нужно быть твёрдыми. Красные уже под Перекопом. Так что извините, но порядок мы держим.
— Так где, говорите, это самое «Гнездо»?
— Следующий дом, желтого цвета. Вход с улицы.
Булгаков шел по Екатерининской, мимо домов с колоннами, мимо апрельских акаций, только пробуждающихся к жизни. Моря по-прежнему не было видно, но дыхание его чувствовалось всё сильнее — солёное, влажное, с нотками водорослей и рыбы.
Булгаков шёл и думал: правильно, правильно он сделал. Нечего ему делать ни в Киеве, ни в Грозном, ни во Владикавказе. Выбор простой: либо Юг, либо Север. Но на Севере красные, а красным нужно что-то совсем уж простое, дважды два четыре, а это в целом мире давно всем известно. Ему же хотелось если не сложного, то интересного обязательно. Вот как здесь, где всё чужое, незнакомое, гимназист с тяжёлым взглядом, извозчик, торгующий совестью за двугривенный, невидимое море, которое точит берег и не спрашивает, хочет он этого или нет.
Севастополь жил своей жизнью, и Булгаков чувствовал, что эта жизнь входит в него, как входит в лёгкие тревожный, наэлектризованный воздух перед грозой.
Идти и в самом деле недалеко. Ноша легкая, небольшой чемоданчик. Да и пяти копеек у него всё равно не было. Последнюю ценность, золотые часы, пришлось отдать хозяину фелюги, доставившей его из Сухума в Севастополь. Впрочем, часы всё равно были неисправны, к тому же, и дамские. Хозяин фелюги — человек с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся оливку, — долго вертел их в смуглых пальцах, дул на стекло, прикладывал к уху и наконец изрек с глубоким вздохом:
— Это, капитан, не часы, а одна конфузия. Но ради вашего благородного вида… беру.
Булгаков тогда лишь хмыкнул. Конфузия так конфузия. Зато сейчас ноги твердо ступают по улице, ведущей если не к храму, то к кабаре. Тоже неплохо. Ничего, обустроится, купит другие, тоже золотые, для Тани. Непременно.
Под аляповатой вывеской «Гнездо перелетных птиц» («Гнездо» было выведено крупными желтыми буквами итальянского шрифта, а под ним буковками поменьше и попроще, красными, «перелетных птиц», и всё это на светло-голубом фоне, который уже слегка облупился) — двустворчатая дверь, обе половинки которой были приоткрыты. К двери вели три широкие ступеньки, но не вверх, а вниз — «Гнездо» располагалось в полуподвале. Из этой полутьмы тянуло прохладой, запахом пережженного кофе и еще чем-то неуловимым, очень портовым: смесью турецкого табака, рома, и давней, засохшей в щелях восточной сладости.
Он спустился, толкнул двери, желая открыть пошире. Не тут-то было. Не поддавались двери, изнутри каждую створку держала цепочка. Приоткрыты для вентиляции, а не для посетителей. Булгаков поморщился. Сквозняк тут был, видимо, на вес золота, и хозяин берег его пуще вина. Он постучал.
— Закрыто, дорогой, вечером приходи, — крикнули из глубины. Голос был густой, с ленцой, и сразу же растворился в тишине, точно его накрыли ватным одеялом.
— Мне назначено сюда! — сказал в ответ Булгаков, повышая голос и придавая ему ту самую металлическую нотку, которая когда-то так хорошо действовала на киевских венериков. — Аркадием Тимофеевичем!
Слова возымели действие — в темноте послышалось покашливание, и кто-то спустил двери с цепи. Цепь брякнула о косяк со звоном, напоминающим о кандалах, и створки, наконец, подались, открывая путь в чрево заведения.
— Заходи, заходи! — его впустил человек кавказской наружности. Седые усы торчали в разные стороны, как два пучка жесткой проволоки, чёрная черкеска с газырями сидела на нем ладно, хоть и была застегнута не на те пуговицы. На ногах — ичиги, мягкие, без каблука, делающие походку бесшумной и скользящей. Хоть сейчас на сцену в «Бродячую собаку», ежели бы таковая еще существовала в этом грешном мире. Человек окинул Булгакова быстрым, цепким взглядом — и сразу успокоился, видимо, признав в нем ту самую породу «перелетных», ради которых двери и держались на честном слове и одной цепочке.
— Ты Миша, Михаил Афанасьевич?
— Он самый.
— Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! — с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.
Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что — читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках — пепельницы-рапаны, дань моде на
