Графиня Суровая (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна

Подымить хоть маленько, передохнуть.

Нога болела.

Да уж года три не было ее, ноги той, а она все равно болела. Брали они тогда Исфахан, вот, и прилетело Федоту пушечным ядром. Ступню оторвало.

Повезло — оказался рядом друг — Тимка, кое-как перетянул ногу, не дал там же, под стеной рудой истечь, не загноилась нога, не сгнил солдат в горячке. Довезли до дома, выходили, вылечили, да только куда ему теперь уж служить — негодному?

Матушка-Екатерина, конечно, пенсион распорядилась солдатам выделить, а только куда с ним? При монастыре жить? Так там кормят скудно, а работать приходится втрое. Кое-как при богадельне пристроился, тут отмывать, грязь выносить, тела ворочать, дрова колоть и таскать — да мало ли мест, где руки сильные требуются?

Скопить-то на старость он не скопил, вроде и бывали в карманах деньги, да все разлеталось, такое уж солдатское счастье. Семьи не случилось, детей не завел, оставалось век доживать. Пока может — тут, при богадельне поживет, все ж Москва, хоть и не столица, а тоже город большой, возможностей много.

Жизнь тут!

А в монастыре — что? Доживать осталось…*

*- имеется в виду Московская Екатерининская богадельня, прим. авт.

Тимка, вот, дослужил этим летом, а тоже — куда идти? Пока вдвоем они тут, а куда дальше? Как оно будет? Бог весть…

У крыльца остановилась раззолоченная карета, Федот покосился на нее без всякой симпатии.

Ездят тут всякие, добра раздадут на копейку, а кланяться на десять рублей требуют. Вот, и это… они воевали, кровь проливали, а тут…

— Кто там еще приехал?

Тимка тоже на крыльцо вышел. Колун в руках… опять дрова привезли?

— Не знаю.

— Ну так и пошли… ох ты ж!

Из кареты медленно вышла женщина, которую Тимофей знал. Ладно, видел, издали.

— Чего? — покосился Федот.

— Это ж… кажись, генералова жена! *

*- Учитывая, что Суворов старался таскать за собой и жену, и ребенка, Тимофей вполне мог и видеть Варвару, хоть и издали, и запомнить. Прим. авт.

— Кого?

— Суворова, — коротко пояснил Тимофей. И то, из них двоих Тимка всегда нос по ветру держал, недаром, он в роте каптенармусом был. Даже скопил кой-чего, но маловато для своего трактирчика.

Тимка, впрочем, не унывал, собирался покрутиться пару лет в столице, а там уж и видно будет, может, и еще где пристроиться удастся, а то и выгодно жениться? Он сможет, он хваткий.

Говорил Тимка вроде негромко, но женщина услышала. И развернулась к нему, сощурилась, словно лиса.

А потом и прямиком к ним пошла.

— Знаешь меня? Откуда?

Тимка теряться не стал, вытянулся во фрунт, как перед начальством.

— Так мы, считай, под началом мужа твоего, матушка, персюков гоняли. Я, да Федька, только вот ему тогда ногу оторвало, а я дослужил, честь по чести.

— Ага, — кивнула барыня. — Потом в Москве пристроились, потому как тут жизнь интереснее?

— Так, матушка генеральша. Оно, конечно, не слишком сытно выходит, да в монастыре или на поселении где, не жирнее.

Варвара мысленно потерла руки.

— Как зовут тебя, солдат? Друга твоего — Федор?

— Федот, матушка генеральша. А я Тимофей.

— А по батюшке? Я — Варвара Ивановна.

— Тимофей Фролыч, да Федот Михайлыч, матушка Варвара Ивановна.

Варя задумчиво кивнула.

— А поработать не хочешь ли, Тимофей Фролыч? Мне люди нужны верные, службу сослужить, и деньгами я вас не обижу.

Тимофей долго думать не стал.

— А что надобно-то, Варвара Ивановна?

— Съездить со мной в другую страну, да сделать то, что я скажу. А потом и на родину вернуться.

Тимофей и Федот переглянулись.

Звучало… неплохо. Привлекательно звучало. Уж точно интереснее, чем гнить в богадельне.

— Матушка генеральша, у меня ноги нет, — напомнил Федот.

Варвара посмотрела внимательнее.

— Отняли… по щиколотку?

— Да.

— Смотрю, деревяшку тебе хорошую выстругали?

— Так сам и постарался, умею чуток по дереву резать, — пожал плечами Федот.

— Может, и пригодится, — задумалась Варвара. — Мы еще по дороге поговорим, и что делать надо будет, и как, и где. Вас здесь двое — или еще какие друзья есть?

— Гришка, разве что, — кивнул Тимофей. — Только он тоже калечный, матушка. Руки у него нет, левой.

Варвара сдвинула брови. Это было похуже, а с другой стороны… он тоже может пригодиться.

— Можете и его позвать. Сейчас поедем отсюда, денег дам, определю вас на постой, чтобы вымылись как следует, теплую одежду себе справили, обувь хорошую. Считайте, у нас будет зимний поход.

Мужчины переглянулись.

— Сию минуту позову, матушка, — развернулся в богадельню Тимофей.

Варя задумчиво кивнула.

Вот, стоят перед ней трое отставников. Выправка хорошая, смекалка есть, все ж не доживать век отправились, а пытаются что-то сделать… можно ли им доверять?

Выбора у нее все равно нет. Сейчас она им проверку и устроит.

Трое мужчин сидели за столом в комнате. Не внизу, не в общем зале, в трактире, наверху. И причина была самая прозаическая — деньги.

Несколько десятков рублей серебром, которые были насыпаны на стол перед ними.

После приезда генеральши в богадельню, жизнь их закрутилась водоворотом, только поворачиваться успевай.

Варвара Ивановна их в карету усадила, и изложила свои условия.

Им надо будет поехать в другую страну. Во Францию, ненадолго. Что они там будут делать? Практически, ничего. Все уже будет сделано до них. Забрать один предмет, и увезти его на родину. Все.

Нет, не шпионские игры. Это нужно лично ей. Можно никого не убивать, но если кровь прольется, генеральша будет не в претензии. Французские власти?

А, они тоже возмущаться не будут, Париж — такая клоака! Трупом больше, трупом меньше, неважно! Если в Сену скинуть, так поди, и не найдут еще пять лет.

Никого она при себе насильно держать не будет. Если кто хочет уйти — на здоровье.

И лежат на столе тридцать рублей. Сумма хорошая. Годовой заработок…

Варианты есть, конечно.

Можно взять деньги и уйти. Можно остаться, и… да, и такая мысль мелькала, чего уж! Деньги взять, а барыню потом… можно подумать, на Руси не найдется, куда труп спрятать? Можно остаться и попробовать на барыню поработать. Если обещала не обидеть…

Думали мужчины достаточно долго. Думали, судили, рядили…

А потом поделили по десятке серебром на человека, рассовали по карманам и завалились спать. Варя выбрала правильно — мужчины привыкли воевать, рисковать своей жизнью, идти, куда прикажет начальство.

Привыкли, что худо ли, бедно, о них заботятся, а они служат. И сейчас им предлагали ту же модель отношений, хоть и не знали они таких слов. Просто для них все было правильно.

Чего б не послужить хорошему человеку? А если еще и за хорошие деньги, и свою жизнь при этом устроить… и вообще отлично будет. И увечья их барыню не смущают, смотрит спокойно, говорит, что работе то не помешает. Вот и ладно!

Наташа лежала ничком на кровати.

Плакать нельзя.

Кричать нельзя.

Остаться одной нельзя.

Ничего было нельзя… и как же тяжко было девочке, привыкшей к свободе и просторам в глухих темных стенах Смольного института.

Тяжко, тошно, муторно…

Для кого-то и вправду было здесь легко и приятно, кто-то и не видел лучшего. А Наташа не могла так.

Пятьдесят девушек в одной спальне — легко ли? Плохое отопление, достаточно скудная пища, постоянные занятия…

Нельзя кричать, нельзя плакать, ничего нельзя…

Подъем до восьми утра, молитва, чтение Евангелия; в восемь скудный завтрак, затем уроки, в полдень обед, отдых до двух часов пополудни, затем до пяти вечера уроки, прогулки на чистом воздухе и все это — под строгим контролем учителей, воспитателей и директрисы.

Хоть эти два часа ее никто не тронет.

Девочки переговариваются между собой, о чем-то спорят, им тут нравится… им — да, а Наташе — НЕТ!!! Ей тут плохо, больно, тоскливо!