Графиня Суровая (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна

Муж, — колыхнулось внутри. — Саша…

Варя еще раз посмотрела на портрет. Не как жена, а как человек посторонний. Вот — лицо. И принадлежит оно безусловно личности, яркой, умной, незаурядной. Гордой и самолюбивой.

Можно ли попробовать с ним договориться?

И сама себе ответила ровно — нет!

Здесь и сейчас, она может рыдать, орать, страдать, кидаться в ноги… что там еще положено делать? Если перед мужем сильно провинилась? Допустим, она-то не предшественница, но даже если она сознается супругу, его это не проймет. Ну, законопатят ее в местную психушку и станут лечить ледяной водой. Легко!

Сознаваться нельзя. Да и глупо как-то.

К мужу пока нельзя, но отец ее, вроде как, терпит. А там и база для разъезда какая-никакая будет.

А муж…

Варя еще раз посмотрела на портрет.

Всплыло воспоминание, как мужчина с портрета стоит перед ней на одном колене, улыбается, и глаза его сияют, он что-то говорит…

Такое бывало, воспоминания приходили во сне, иногда словно наяву появлялись картинки, Варя этому не удивлялась. Душа и память едины? Вовсе не обязательно. Могло что-то остаться от предшественницы, спасибо ей.

В любом случае, сейчас муж разозлен и гневается. К нему не стоит лезть.

А потом…

Потом надо будет его ошеломить. Так, чтобы стоял и глазами хлопал. Чтобы узнавал ее с начала, чтобы поверил, что Варя полностью изменилась… как-то так. Это дело не одного дня. И муж — тоже дело, которое можно отложить.

Сын с ней, хотя Варя его с трудом воспринимала, как сына. Да, ребенок, но… ее ребенок, а она даже родов не помнит. Ничего не помнит, и относится к сыну достаточно спокойно. Наверное, не проснулся у нее материнский инстинкт.

Дочь.

Да, у нее еще есть и дочь. Наташа. И ей девять лет.

Варя даже головой помотала, в том мире она была в два раза старше, а тут… и с дочерью муж ей общаться запретил. Отправил в Смольный институт, под начало директрисы, мадам де… Плафон? Нет, Лафон. И кажется, им запрещено общаться и видеться.

Тут оставалось только скрипнуть зубами.

С одной стороны, все понятно. Мамаша тут была… светским ледям дети не нужны. Им балы, красавцы, юнкера, платьица, брюлики, или чего тут еще в комплекте? Так что муженька понять можно, он дочку изолировал от распутной матери.

Только вот… нельзя получить засахаренный огурец, помещая его в рассол.

Можно подумать, в этом Смольном нравы другие? Да везде одно и то же, а в Африке еще и крокодилы водятся. Если здесь и сейчас считается достоинством изменять мужу, значит, это ребенок и усвоит. И будет еще одна светская ледь.

Ладно!

Сейчас об этом думать рано, но Варя решительно планировала и восстановить семью, и приручить мужа, ну, и дочку заберем и воспитаем, тоже еще проблема! Только на это нужно немного времени и много денег.

Чем Варя хотела заняться, она знала. Более того, могла добиться успеха. Но пока все упиралось в деньги. А деньги — в людей.

Даша есть.

Вот, с ней она и поговорит, где можно найти еще людей. Пока немного времени есть, может, с месяц-полтора, пока не ляжет снег. Ехать по осенней распутице — хуже не придумаешь, а вот ноябрь-декабрь, как все подмерзнет, как выпадет снег и помчатся сани…

Деньги, конечно, будут нужны на путешествие.

Те, кто сейчас читают лирику про извозчиков, и вздыхают по птицам-тройкам, немного не в курсе дела. Дороги сейчас платные. Да-да, не надо ужасаться, это не изобретение двадцать первого века! Это есть здесь и сейчас.

Если человек едет по личным делам, то он платит. Если по казенным — платит казна. Сколько платит? С лошади. Десять копеек за версту. *

*- автор чуточку грешит против исторической достоверности. Если что, Пушкин платил 10 коп/версту, но это примерно через 40 — 50 лет. Прим. авт.

Вот, считаем. От Москвы до Питер-града сколько тут? Семьсот верст? Умножаем на десять, а потом еще на два. Сколько еще коней придется запрячь в сани? Ладно, берем сто сорок рублей, просто на проехаться. А еще надо коней менять, за это надо тоже платить, возок чинить, в дороге что-то кушать… эй, граждане, кто там жалуется, что бензин подорожал? Для сравнения — жалование губернатора в провинции — около двух тысяч рублей. Ну, чуть побольше. В ГОД!

То есть за проезд в один конец на тройке придется как раз месячное жалование отдать. А потом еще обратно ехать надо!

Есть возражения, возмущения? Что, уже и цены на бензин не такие страшные? А коняшек еще содержать надо, лечить, кормить, конюх, опять же… это в кино красиво все показывается. А в жизни все намного печальнее. Хочешь лететь?

Плати!

Варя не возражала заплатить.

По счастью, муж не был сволочью, и побрякушки остались у нее. Да и платья, наверное, продать можно. Парочку оставить, а остальные…

К чертям!

Надо только выяснить, куда идти, чтобы не обманули. И это не через отца.

Продолжаем ходить в церковь. И людей посмотреть, и отец потом не удивится…

Комната была светлой и теплой. И в этой комнате сидели мать и дочь. Любой, кто посмотрел бы со стороны, тут же уверился в их родстве.

Чем-то неуловимым они были схожи, в очертаниях лиц, в неуступчивом, тяжелом взгляде темных глаз, да и фигуры их, одинаково крепкие плотные, словно осенние яблоки, были схожи.

— Что с той девчонкой? — нарушила молчание мать.

Дочь покачала головой.

— Никак. Противная девчонка сторожится меня, словно волчонок, только что не кусается.

— Плохо, очень плохо, Мари. *

*- о Софье де Лафон известно не так много, источники даже расходятся, две дочери у нее было или одна. Я решила, что две. Как-то оно вписалось в повествование, я и глазом моргнуть не успела… прим. авт.

— Маменька, но что я могу поделать?

— То, что делаю я. Ты видишь, как девочки льнут ко мне, как стремятся добиться моего расположения. Тебе я поручила всего одну девочку, и ты не можешь ничего сделать!

— Я стараюсь.

— Мало стараешься, Мари. Ты знаешь, как я страдаю от вашей неустроенности в жизни! Ангелику я смогла выдать замуж и выгодно, но ты, дитя мое, не так хороша собой, как она. Да и характер у вас совершенно разный.

Мари опустила глаза. Да, она это знала.

Легкая и веселая Ангелика полностью соответствовала своему имени. И внешне была похожа на отца. Мари же была словно мать, а характер ее, тяжелый и неуступчивый, и вовсе делал замужество сложным предприятием.

Увы, большого приданого Софья Ивановна за своими дочерьми дать не могла, да более того, шли слухи о душевной болезни ее супруга. А в таком случае женщину весьма неохотно берут в жены.

— Я все сделаю, как вы скажете, маменька.

— Вот и правильно, дитя мое. И я сейчас говорю тебе — подружись с Наташенькой Суворовой, стань для нее не просто наставницей, но старшей сестрой, а то и матерью, чтобы она постоянно писала своему отцу о тебе. Капля камень точит, и когда он приедет, то будет искать в тебе не столько красоту, сколько хорошую мать для его дочери.

Мари скривила губы, и это не осталось незамеченным Софьей Ивановной.

— Конечно, у тебя будут и свои дети. Да и чего говорить о Наташе? Скоро она выйдет замуж и покинет отца, а ты и твои чада останутся с ним рядом надолго. Александр Суворов уже сейчас генерал-майор и Иван Бецкой высоко его ставит! О, даже очень высоко! Он говорит, что Суворов — военный гений, а ежели так, будущее твое за ним будет устроено.

— Он немолод уже.

— Так ведь то и хорошо. Немолод, богат, да еще и военный. Удачный случай, и ты останешься богатой вдовой. И будешь жить спокойно. И я буду при тебе или при Ангелике. Ах, дорогая, как меня утомляет вся эта мелочная возня! Свечи, мыло, хлеб, выгребные ямы, и надо еще не забывать кланяться кому положено, и писать благодарственные письма, и угождать то одному, то второму! Ах, были б у нас деньги!

— Маменька, я постараюсь! Я все сделаю!

— постарайся, душа моя. Я верю, у тебя все получится!