Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов
Я положил йоркшира на платформу эфирографа. Собачка заворчала, но платформа уже была тёплая, и через пару секунд она улеглась, подобрав лапки. Я нажал «Сканирование», и экран ожил.
Над координатной сеткой выросла трёхмерная модель Ядра: прозрачная сфера с густой сетью эфирных каналов, подсвеченных цветовым кодом. Основные каналы горели здоровым зелёным, периферийные желтели, а в районе нижней доли, ближе к брюшной полости, два тонких канала мигали красным.
Микроразрыв эфирной мембраны. Третья и четвёртая ветви абдоминального узла. Утечка энергии идёт в мягкие ткани, отсюда воспаление, потеря аппетита, угасание биолюминесценции. На браслете это выглядело бы как «пульс Ядра: норма, состояние: удовлетворительное», и я бы потратил двадцать минут, прощупывая каждый канал вручную, пока не нашёл бы эти два.
На сканирование ушло три минуты, и за это время я успел разглядеть всё, что нужно.
— Микроразрыв третьей и четвёртой абдоминальных ветвей, — сказал я хозяйке, разворачивая экран так, чтобы ей было видно. — Вот здесь и здесь, красные точки. Утечка минимальная, каналы восстановятся сами при правильном режиме. Никакой операции. Неделя покоя, диета без эфирных добавок, и я выпишу капли для ускорения регенерации мембраны. По три капли утром и вечером, в корм.
Женщина смотрела на экран так, будто там показывали репортаж с другой планеты.
— Это что, рентген?
— Лучше, — сказал я и сам не удержался от улыбки. — Это эфирограф. Показывает полную картину Ядра и всех каналов в реальном времени.
Ксюша стояла в дверях и тоже смотрела на экран, поверх плеча хозяйки. Очки сползли на самый кончик носа, и она этого даже не замечала.
Хозяйка расплатилась и ушла с йоркширом и каплями. Я закрыл за ней дверь и повернулся к Ксюше.
— Три минуты, Ксюш, — сказал я. — Полная диагностика за три минуты. Раньше такой приём занимал двадцать.
— Это значит… — Ксюша начала считать в уме, загибая пальцы.
— Это значит, что мы теперь можем брать минимум в два раза больше пациентов. Я буду успевать всё.
Ксюша досчитала, заулыбалась так, будто ей подарили новый набор регистрационных журналов, и принялась загибать второй ряд пальцев — уже от радости.
Из приёмной раздался голос Сани:
— Мих, а ты включил эту шайтан-машину, да? Я слышу, она гудит, как трансформатор.
— Заходи, — я махнул рукой.
Саня заглянул в хирургию, увидел экран с развёрнутой 3D-моделью Ядра и присвистнул.
— Ого, — он подошёл ближе и наклонился к монитору. — Это мы этой штукой теперь собак смотреть будем? Прямо как в кино каком-нибудь, только красиво по-настоящему.
— Это не кино, это медицина, — поправил я, но не удержался от ухмылки. — И не только собак. Любого пета, от ящерицы до мантикоры.
— До мантикоры? — Саня даже жевать перестал. — Она же туда не влезет, Мих!
— Датчики выносные. Можно работать с крупными породами, не укладывая их на платформу.
Саня важно кивнул, будто всё это слышал ещё в техникуме. Понял он, конечно, едва ли четверть, но главное усвоил: штука работает, и это хорошо.
Из коридора возник помятый Артур. Он привалился плечом к косяку — на щеке красный след от свёрнутой куртки, волосы во все стороны, он мутно глянул на экран, потом на нас.
— Мы запустили эфирограф, — объяснила ему Ксюша. — Теперь диагностика будет гораздо быстрее.
Артур моргнул, попытался улыбнуться, но получилось криво, и пару раз хлопнул в ладоши. В тесной хирургии это вышло неловко; он сам это понял и тут же убрал руки в карманы.
— Поздравляю, — сказал он хрипло и ушёл обратно в стационар.
Саня проводил его глазами до двери стационара.
— Нормальный мужик. Мрачный, правда, но нормальный. Мы вчера разговорились — он, оказывается, в биомеханике шарит. Тоже из Питера, просто с другого конца. Ты его откуда знаешь, Мих? — спросил друг.
— Долгая история, — сказал я и пошёл встречать следующего пациента — тот уже маячил за стеклом приёмной.
До полудня я принял четырнадцать пациентов. При том, что двоих пришлось задержать на повторный осмотр, а у одного старого мурлока с хроническим артритом Ядра ушло десять минут на уговоры лечь на платформу, потому что он шипел на аппарат и пытался его укусить.
Четырнадцать за четыре часа. Месяц назад, с одним браслетом и голыми руками, я принимал шесть-восемь и к обеду уже еле стоял на ногах. Эфирограф делал то, что раньше требовало моей интуиции и пальпации. Быстро и с точностью, какую я при всём опыте не вытягивал вслепую.
Каждый снимок ложился в электронную карту пациента, и Ксюша, ответственная за записи, ходила вокруг стойки с видом ребёнка, которому впервые в жизни доверили взрослые игрушки. Теперь у неё под рукой были настоящие медицинские снимки вместо собственных карандашных набросков.
Без пяти двенадцать я закрыл карточку последнего пациента, погасил экран эфирографа, а желудок у меня протяжно заурчал. У Олеси как раз смена, а Марина варит борщ по четвергам, густой, с мозговой косточкой, от которого потом полчаса не хочется вставать из-за стола. Я снял халат, повесил на крючок и начал расстёгивать манжеты рубашки.
Колокольчик над входной дверью грохнул. Дверь хлопнула так, что в стеллаже зазвенели пузырьки, и на пороге встала… Эм-м… Олеся⁈
Она была в куртке и кроссовках, без фартука, и волосы, которые она обычно собирала в хвост на смене, сейчас рассыпались по плечам. Щёки разрумянились, дыхание сбито… Похоже она и в самом деле всю дорогу бежала.
Олеся прошагала через приёмную, обогнула стойку, за которой Ксюша подняла голову, и встала передо мной. Глаза у неё сразу скользнули к моему правому боку.
— Как бок? — спросила она. — Мазью мазал?
— Мазал, — ответил я. — Я в порядке, Олесь.
— Три раза в день, — напомнила она, сверяя мой ответ с тем, что запомнила в травмпункте.
— Три раза в день, — подтвердил я.
Олеся выдохнула, плечи у неё опустились, и она перестала сканировать меня взглядом.
— Вы вообще видели, что там происходит? — голос у неё взлетел так, что Ксюша за стойкой выронила ручку. — Они совсем охренели!
— Кто охренел? — спросил я.
