Василий Шахов - Тень Уробороса. Аутодафе

Сабелиус провожал оценивающими взглядами симпатичных женщин, и — от Агриппы не ускользнуло — сам был провожаем заинтересованными взорами жительниц Внешнего Мира. А ведь жительницы Внешнего Мира — вовсе не те немногочисленные монашенки из дальнего монастыря в городе Кубулум, отрешившиеся даже от той аскетической жизни, которая была доступна монахам-мужчинам. С самого рождения и до самой смерти им внушали, что не бывает ничего лучшего, нежели служение монастырю, а все постороннее, возникающее в их умах — грех или болезнь, которую нужно лечить молитвами. Необходимость в создании женских особей на Фаусте возникла два столетия назад, когда генетический материал в инкубаторе при Епархии стал заканчиваться, а признать это перед Внешним Кругом гордые фаустяне не пожелали. С разрешения тогдашнего Владыки-иерарха, Эстаария, который прославился тем, что при нем выстроили светлый монастырь Рэстурин, была предпринята попытка создать «сестер по вере». Женщин создали, но на более решительный шаг Иерарх-революционер Эстаарий не решился: он понимал, что при знакомстве «сестер» с «братьями» последние с непривычки могут учинить беспорядки, коли в них взыграет ретивое. И несчастные коротали свой век, не видя белого света за стенами кубулумского монастыря. Вспомнившему о них Агриппе вдруг подумалось, что Сабелиус не так уж и не прав в своих кощунственных размышлениях о вере.

— Брат Сабелиус, — усаживаясь во флайер рейсом до Сан-Марино, на борту которого переливалась эмблема с тремя средневековыми башнями, обратился Агриппа к своему попутчику, — ты мне вот что скажи: были при Основателе женщины на Фаусте, или все-таки он заповедал избегать их?

— Агриппа, друг, сам посуди: Инкубатор изобрели много веков спустя после смерти Основателя. На Фауст это изобретение попало еще позже. Каким образом, скажи мне, монахи продолжали бы свое существование? А потом… Я уж и не знаю, у кого из последователей внимание на межполовых различиях заострилось до болезненности — до такой степени, что теперь у нас принято считать, что воин и мирянин, Основатель был девственником.

Лицо Агриппы вытянулось:

— Ну уж это ересь — сомневаться в его чистоте, брат Сабелиус!

Сабелиус расхохотался:

— Ему не было дела до этого вопроса, брат Агриппа. И в голове у него был порядок, чего не скажешь о некоторых его учениках. Он привел на Фауст всех желающих идти с ним, а это были и женщины, и мужчины, и семьи с детьми. А впоследствии женщин с Фауста вытеснили.

— Изгнали?

— Зачем же? Просто они все умерли в срок естественным образом, и следующее поколение знало о них понаслышке, а через полторы сотни лет память о них стерлась.

Это открытие, как и прежние, снова неприятно поразило Агриппу, но, крепкий духом, он принял его к сведению и постепенно достроил собственную картину мира. Время сделало его мягче и терпимее к человеческим слабостям, но больше никогда в жизни не ставил он одно верование превыше другого.

Такси везло их от самого флайеропорта, и уже через несколько километров открылся вид на долину и знаменитую гору Титано. Где-то далеко в туманно-голубой дымке пряталась Адриатика, а Сан-Марино переливался мишурой, оставшейся после недавних зимних празднеств. Машина проскочила мимо невысоких коттеджей нижнего города, окруженных садовыми деревьями. Нужный дом стоял чуть особняком, у подножья Титано, с видом на каменные стены крепости Гуаита Ла Рокка, одной из трех цитаделей на вершине горы. Он был самым старым в Сан-Марино, если, конечно, не считать средневековых фортов, и вместо легкого фруктового садика с беседками из винограда на приусадебном участке росли хмурые ели, высокие туи, самшит, лавровишни и плетущиеся кустарниковые розы. Южную сторону постройки оплетал мелколиственный плющ, взбираясь на крышу из красной черепицы. Невысокая изящная изгородь и главные ворота были выкованы в виде вьющихся ветвей и причудливых цветов.

Агриппа позвонил, и кто-то открыл им калитку рядом с воротами. От нее к парадному входу вела узенькая аллейка, у самого дома сливавшаяся с круглой площадкой, на которой парковалось несколько разноцветных автомобилей.

— Красиво здесь, — сказал Сабелиус, поднимаясь по каменным ступенькам на крыльцо, охраняемое двумя остроконечными тисами.

Дверь открыло бездушное существо, одетое в элегантный, но очень официозный костюм, с невозмутимым лицом и равнодушным взглядом.

— Как вас представить? — спросило оно мужским голосом, церемонно вытягивая вдоль туловища руки в белых перчатках.

— Нам назначено господином Лоутоном-Калиостро, — сказал Агриппа. — Мы прибыли немного раньше, поскольку наш рейс перенесли на час раньше. Уточните, пожалуйста, у хозяина, нам подождать указанного срока здесь, или…

— Или! — донеслось из-за двери вместе с музыкой.

«Синт» ретировался, уступив место довольно молодому мужчине. Фаустяне узнали в нем хозяина дома, господина Фредерика Лоутона-Калиостро, которого видели на изображении. Он внимательно посмотрел на монахов серыми, непрозрачными, как кусочки гранита, глазами и посторонился:

— Прошу в дом, господа.

Агриппа пропустил Сабелиуса вперед и оглянулся на дворик, куда именно в тот момент въезжала еще одна машина. Было похоже, что в доме отмечали какой-то праздник, а припаркованные автомобили принадлежат гостям.

— Сыну сегодня исполнилось три года, — сказал Фредерик, поймав врезавшуюся в него девчонку с длинными локонами и отправив ее в нужное русло — толпу ребятишек, которые, ничего не замечая вокруг, с криками неслись мимо. — Риккардо! Рикки, пойди сюда!

От веселой стайки детворы отделился мальчик с ярко-синими глазами и темными волосами. Но он не побежал к отцу напрямую, а стал перепрыгивать или обходить по периметру белые плитки на полу, стараясь ступать только на коричневые. Калиостро с улыбкой дождался его и поднял на руки:

— Риккардо, познакомься с нашими гостями. Они прилетели с Фауста и хотят поздравить тебя с днем рождения.

Мальчик повернулся к Сабелиусу, и монах подмигнул ему. Рикки улыбнулся.

— Ну все, беги.

Отец поставил его на ноги, слегка хлопнул пониже спины, подгоняя, а потом распрямился:

— Я вас слушаю, а потом приглашаю к столу.

— Господин Калиостро, — произнес Сабелиус, — я уполномочен произнести одно имя, дабы вы не отнеслись скептически к тому, что я должен вам поведать.

— Какое имя?

— Коорэ.

Господин Калиостро слегка изменился в лице, бросил взгляд на своего сына, как раз съезжавшего по перилам вслед за той расшалившейся девочкой с локонами.