Мария Симонова - Вирус хаоса

«Опять! — подумала Мэри с мысленным стоном. — Господи боже мой, опять он пилотирует эти чертовы вертолеты! Куда от них деваться? Как от них спасать? Или, может быть, рассказать все Филу, и пусть он сам себя спасает, он же специалист?.. Это стоит обдумать. Или вот еще — почему люди не желают узнавать сами себя? В зеркало, что ли, редко смотрятся? Впрочем, некоторые самовлюбленные типы даже в окружающих не замечают сходства, хоть близнецов перед ними посади», — эта мысль относилась к Андрею Валентиновичу, никоим образом не реагировавшему на то, что один из пассажиров является почти точной копией его пилота — разница только в стрижке и в одежде. Михалыч, правда, тоже ничего не видел, занятый чудесным «воскрешением» своей ноги: сгибал ее, разгибал, ощупывал и стирал кровь в поисках шрамов, позабыв даже оторвать вторую штанину. Мэри его отлично понимала. Жнец… Жнец, пожалуй, все понял. Но на нем сейчас был план дальнейших действий и в частности — общения с толстяком, прототипом одного его хорошего знакомого. Потом, потом с ним надо будет поговорить, ведь он знал о гибели Фила в своем мире…

Пока что Жнец молчал, не интересуясь даже тем, куда конкретно они в данный момент летят: ждал, наверное, что толстяк сам проболтается, или, может быть, спросит: «Куда вас, Евгений Михайлович, прикажете доставить?» Но тот ничего не спрашивал — знал, наверное, куда.

Появившийся внизу город выглядел каким-то пришибленным и серым, несмотря на розовый предвечерний флер. Может быть, так казалось с высоты?.. Но сравнить не довелось — в город они так и не опустились: вертолет свернул к морю и уверенно взял курс на горизонт. Тут даже у Мэри зачесался язык спросить — далеко ли они летят и не ошиблись ли с направлением? А Жнец все молчал, слушая болтовню толстяка о каком-то званом вечере в экзотической обстановке с оркестром и наядами, для которого Евгений Михайлович непременно должен выкроить время, несмотря на свою непомерную занятость. Мэри подумала: «Может быть, я что-то пропустила? Что-то важное, что уже ясно Жнецу?..»

Вертолет пошел на снижение, так и не совершив разворот к берегу, и всем несведущим стало ясно, что местом посадки будет служить корабль, в носовой части которого имелась для этого специальная, отмеченная крестом площадка. Судя по остальному экстерьеру и по пухлым обводам корпуса, судно не являлось военным.

Очень скоро, попав на его борт, Мэри поняла, что она и впрямь кое-что пропустила: та самая званая вечеринка, о которой распинался толстяк, проходила здесь, на этом корабле. Набежавшие чуть ли не к самой посадочной палубе стюарды пригласили Евгения Михайловича в отдельные, специально для него зарезервированные апартаменты, где он, как было сказано, сможет переодеться и привести себя в порядок. А группе незваных гостей предложили спуститься в нижний отсек и подождать там, пока для них найдут приличную одежду.

Происходящее все меньше нравилось Мэри. Но Жнец сказал, что все будет в порядке, и, заставив ее окончательно опешить, отчалил в направлении «люкса». Она перестала улавливать в его действиях логику: ей показалось, что ему просто хочется отдохнуть, в то время как их общее положение было более чем шатким. Да какие могут быть «званые вечеринки», когда по дорогам бродят вооруженные бандиты, а въезды в город перекрыты военными кордонами?..

Андрей Валентинович, как это ни странно, не испарился вместе с «дорогим гостем», а взялся лично проводить его спутников: поддерживал Мэри за локоток на крутых лестницах и распахивал перед нею металлические двери нижнего отделения. Она уже ничего не понимала — имелось только очень четкое ощущение, что добра от всего этого не жди.

— Мы с вами непременно еще увидимся, милочка, — загадочно посулил он, открыв дверь в небольшую каюту, где им, видимо, и предлагалось коротать время. — Обещаю!

«Вот уж не дай бог!» — мысленно открестилась Мэри. С нее вполне хватило поезда. Мужчины тоже смотрели на толстяка без особой приязни, особенно упорно игнорируемый им Михалыч, да и Фил, судя по всему, не больно-то доверял его добродушному обличью.

Дверь закрылась, и они услышали, как ключ повернулся в замке.

— Так я и думал. Попались!.. — произнес Фил, чьи подспудные подозрения мигом выплеснулись на поверхность.

— Раз ты так думал, то почему молчал? — поинтересовалась Мэри, садясь на койку — так, кажется, на флоте называлась эта жесткая штука, привинченная к стене. Фил подергал дверь — она не подавалась.

— Я пока слишком мало понял, — сказал он. — Почему мы здесь? Что должны делать? За кого нас держат?

Мэри не стоило труда догадаться, что он имеет в виду не эту каюту.

— Такое впечатление, — заговорил Михалыч, — что тебя втянули в чужую игру, где ты не видишь начала и не знаешь правил, но почему-то обязан играть. Почему?.. — Он сел напротив Мэри и делал попытки наконец-то оторвать вторую штанину. Мэри вздохнула:

— На эти вопросы, увы, ответов нет. В каждом мире приходится просто жить. И включаться в его игры. Или навязывать ему свои. Вот например, Гений… — она запнулась, стрельнув глазами в Смелякова.

— Ну, продолжайте, что гений? Что, по-вашему, сделал бы гений? — Он рванул штанину и усмехнулся: — У меня, между прочим, было такое прозвище в свое время в определенных кругах. А теперь я хотел бы одного — вернуться в свой мир, к своим собственным играм. Вы меня понимаете?

— Еще как! — поддержал Фил, уставший смотреть на его мучения, поэтому наклонившийся и решивший проблему последним мощным рывком. — Желаешь, чтобы тебя отсюда выдвинули? Обратно, на свое место, верно?

— Да, но где искать тех, кто выдвинет? — спросил Смеляков, стаскивая с ноги остатки штанины. И с надеждой поглядел на Мэри: — Вы не знаете?

— Нигде, — припечатала она. — Мы ищем способ вернуться уже не первый день и не в первом мире. Поверьте, никто не будет вас «выдвигать»: пока есть есть желающие только задвинуть, и даже конкретнее — уничтожить. Мы сами должны найти выход, иначе…

— Что иначе?.. — спросили они хором — оба, такие разные, затаив дыхание.

Мэри глубоко, отчаянно вздохнула: как высказать то, чему она пока не умеет выстроить доказательств — за отсутствием знаний, да просто элементарной информации, но что ощущается в глубине души непреложным фактом? Сказать все как есть, как можешь…

— Мы противоречим законам мироздания. Либо оно нас раздавит, либо мы разрушим… разрушим… его, — нелегко ей далось это пророчество. «Тоже мне, злая волшебница…» — горько хмыкнула она про себя.

На некоторое время воцарилось молчание.

— Ерунда, — произнес Смеляков, хмурясь. — Все, что мы имеем, — это какие-то точечные сбои в законах. Мироздание этим не проймешь. Мало ли в нем аномалий!