Любен Дилов - Упущенный шанс

— Так вот, третье… Вообще-то третье-это очко в твою пользу. Понимаешь, как только писатель приступает к своей автобиографии, он неизбежно впадает в грех неискренности, как бы ни старался он быть правдивым и честным; он начинает кокетничать, щекотать свое честолюбие, а читатель заглядывает ему в рот и готов поверить любой небылице, потому что обожает сплетни. Мне представляется, что у компьютера в данном случае есть то преимущество, что он не в состоянии ни солгать, ни пустить пыль в глаза.

Ведь это все равно, как если бы пылесос стал притворяться, что он чистит ковер, или для пущей важности стал делать вид, что всасывает пыль не спереди, а сзади, откуда выходит струя прошедшего через фильтр воздуха. Смешно ведь, правда? А ведь в большинстве автобиографий так и прет наружу желание автора не столько рассказать о своей жизни, сколько пустить пыль в глаза. Так что, если ты хочешь сочинить мне на прощанье что-нибудь автобиографическое, прошу тебя ничего не приукрашивать и честно, как и подобает машине, показать свое я. Ведь машина или трудится, или становится на ремонт.

— Идея, тема… — ласково напоминает мнг ее голос, а совиные глаза смотрят на меня прямо-таки с мольбой: мол, когда ж ты перестанешь, наконец, молоть чепуху?

Провокационная идея создать автобиографическое произведение уже захватила меня, а готовность компьютера участвовать в ее реализации еще больше подогревала азарт.

— Ну, поскольку ты настаиваешь… Только видишь ли, муза моя милая, чтобы рассказать тебе свою биографию честно, без прикрас, ничего специально не подбирая и не расставляя в нужных местах акценты, мне потребуется столько дней и часов, сколько я жил, еще одна жизнь, ты не находишь? И потом, ты ведь идеи требуешь? А откуда взяться идее в автобиографии? Один из моих старших собратьев по перу, Стефан Цвейг, а имя это должно храниться в твоей памяти, изрек однажды такую вещь: «Ни в одной идее не заключено всей истины, — сказал он, — зато в каждом отдельном человеке содержится вся истина». Как тебе это нравится?

— Идея является обязательным условием любого художественного произведения, — неожиданно разражается компьютер многословной тирадой. Напоминаю: придерживайтесь инструкции по оформлению заданий!

Я прыснул:

— Ты как всегда права, машина. Человек и в самом деле не является художественным произведением, думаю, даже наоборот. Впрочем, какая-то идея недавно мелькнула в голове. Постой, с чего мы начали этот разговор? Я поинтересовался, как ты сможешь трудиться для другого владельца, когда ты, можно сказать, стал моим двойником. Так, у нас шла речь о том, что я позвонил в отдел жалоб и они заменят тебя другим компьютером. Так, пока я не вижу здесь никакой идеи. Скорее, это из области проблем идентификации личности. Впрочем, по ассоциации мне вдруг вспомнилась одна реплика, всплывшая из глубин сознания, как пузырек воздуха.

Позапрошлым летом я обедал со своими московскими гостями — Аркадием Стругацким и Карлом Левитиным. За обедом мы пили хорошо охлажденную мастику[Мастика — болгарская анисовая водка {прим. пер.).]. В полупустом ресторане было прохладно и уютно, нам было весело, расходиться не хотелось, и всё бы ничего, но обед пришелся на мое рабочее время. Конечно, никто бы не упрекнул меня тогда за отсутствие: гостем Болгарии был не кто иной, а сам всемирно-известный писатель-фантаст Стругацкий, но я был обязан хотя бы позвонить в редакцию и предупредить, чтоб меня не ждали. Я отправился разыскивать телефон, а Аркадий Натанович, в котором вдруг проснулся бессмертный фантаст, крикнул мне в спину: — Любен, представь себе — ты звонишь в редакцию, а тебе отвечают: «Любен Дилов слушает!» Втроем мы дружно расхохотались, но, когда я стал набирать свой номер — у меня в редакции стоял спаренный телефон, поэтому на звонки первой отвечала секретарша, я вдруг подумал, а что если и вправду сейчас услышу в трубке собственный голос? Признаться честно, от этой мысли мне стало не по себе, и, медленно вращая диск, я все пытался представить себе, как отреагировал бы в подобном случае.

— Так вот об этом у нас и пойдет речь, мудрая моя совушка. Как ты думаешь, твой сочиняющий блок способен разработать такой сюжет? Не со мной в роли главного персонажа, эту историю я тебе рассказал для примера. А ты бы мог вот так столкнуться в реальной жизни с самим собой?

Понятное дело — я требовал от него представить такое, что сможет вообразить себе не каждый интеллигентный человек, а для машины это была и вовсе непосильная задача, и я хотел всего лишь услышать, что ответит этот все еще волнующий меня прекрасный голос. Но вместо ответа машина зарделась от ярко вспыхнувших красных огоньков в совиных глазах. У меня чуть не вырвалось: «А, устыдился наконец-то!» — но я вовремя осознал, что компьютер просто автоматически переключился с режима приема информации на рабочий режим. А это поставило меня в тупик — ведь я не задал ему ни конкретной темы, ни того, что в моей болтовне хотя бы отдаленно напоминало идею произведения. Тем не менее его печатающее устройство тихонько выстукивало дробь, а в приемник уже поступала первая страница. Я буквально впился в нее дрожащими пальцами, как для вящего драматизма выражаются некоторые писатели, настолько мне было любопытно, что может рассказать компьютер о самом себе.

ОГРАБЛЕННАЯ ИСТИНА

А.Н. Стругацкому

Поднимаясь из-за стола, я моментально почувствовал, что анисовая легкость мастики перешла в мои колени. Добрый десяток лет я не брал в рот ни капли этого коварного напитка, но Аркадию Натановичу он очень понравился на свою беду я предложил ему попробовать его для пущей экзотики в первый же день пребывания писателя в Софии, а после того, как он опрокинул вторую рюмку, решил составить ему компанию. Карл наливался кока-колой — на улице его ждала машина, на которой он прикатил аж из Москвы. Правда, он грозился вечером наверстать упущенное.

— Извините, — сказал я, — мне нужно позвонить в редакцию.

Мастике удалось размягчить и мое произношение. Мне даже показалось, что я произнес эту фразу как чистокровный русский, и обрадовался еще больше, хотя больше радоваться, казалось, было некуда, поскольку мне давно не выпадало счастья сидеть в компании таких башковитых и остроумных мужчин, как Стругацкий и Левитин.

— Аркадий Натанович, вы позволите мне заказать по пути кувшин мастики для нас и тридцать кока-кол для Карла, — пошутил я.

— Нужно придумать для нее другое название, что-нибудь в духе фантастики, — сказал Аркадий Натанович.