Око небесное - Филип Киндред Дик

Притчет отменила письменность, им бы тоже было все равно. Они бы не скучали по ней – просто не заметили бы, что она исчезла.

– Но если они не заметили этого, – сказала Марша задумчиво, – то какая, действительно, разница?

Об этом он не подумал. И задумался, лишь когда женщины накрывали на стол.

– Все еще хуже, – сказал он Марше. – И это действительно самое плохое из всего. Эдит Притчет мухлюет с их миром – она переделывает их жизни, и они даже не замечают этого. Просто ужасно.

– Но почему? – вспыхнула Марша. – Может быть, все не так и страшно. – Понизив голос, она кивнула в сторону Силки. – Разве это ужасно? Неужели раньше она была лучше?

– Да не в этом дело. Дело в том, что… – Он в сердцах пошел вслед за ней. – Сейчас это уже не Силки. Это кто-то другой. Восковая кукла, которой миссис Притчет заменила Силки.

– По мне, это самая обыкновенная Силки.

– Ты ее раньше никогда не видела.

– И слава богу, – горячо сказала Марша.

Пугающее подозрение исподволь стало зарождаться в нем.

– Тебе тут нравится, – тихо сказал он. – Тебе здесь и правда лучше.

– Ну я бы так не сказала, – ушла от прямого ответа Марша.

– Но ведь так и есть! Тебе нравятся эти – эти улучшения!

В дверях кухни Марша остановилась с полными руками столовых приборов.

– Я думала об этом сегодня. Во многих отношениях все здесь гораздо чище и уютнее. Нет грязи, нет путаницы. Все здесь… ну, гораздо проще. Больше порядка.

– Да, вот только этого «всего» здесь не так уж много.

– Ну и что в этом плохого?

– А что, если мы вдруг превратимся в нежелательные элементы? Ты об этом не думала? – Жестикулируя, он продолжал: – Это просто опасно. Взгляни на нас – нас ведь уже переплавило по-новому. Мы асексуальны – неужели тебе это нравится?

Немедленного ответа не последовало.

– Господи боже, – понял вдруг Хэмилтон с ужасом и отвращением. – Тебе так больше нравится.

– Поговорим об этом позже, – сказала Марша, выходя из кухни с приборами.

Но Хэмилтон схватил ее за руку и грубо втащил обратно.

– Отвечай мне! Тебе так больше нравится, верно ведь? Тебя устраивает то, что старая, толстая ханжа вычистила из мира секс и все неприятности?

– Ну, – сказала Марша задумчиво, – я действительно считаю, что некоторая уборка может пойти миру на пользу, да. И если вы, мужчины, не можете этим заняться или же не хотите…

– Я тебе кое-что сейчас поведаю, – яростно сообщил ей Хэмилтон. – С той же скоростью, с какой Эдит Притчет упраздняет категории, я планирую их восстанавливать. И первой категорией, которую я восстановлю, будет секс. Прямо сегодня вечером я собираюсь вернуть секс в этот мир.

– Да чего же от тебя еще ожидать? Ты одного только и хочешь, постоянно только об этом и твердишь.

– Вот эта девушка. – Хэмилтон мотнул головой в сторону гостиной, где Силки любовно раскладывала салфетки по обеденному столу. – Я отведу ее вниз и затащу в постель!

– Милый, – сказала Марша практично, – но ведь ты не сможешь.

– Это еще почему?

– Но она… – Марша сделала выразительный жест. – Она не приспособлена.

– Тебе что, наплевать на это?

– Но это же абсурдно. Все равно что говорить о пурпурных страусах. Такого просто не бывает.

Размашистым шагом Хэмилтон ворвался в гостиную и крепко ухватил Силки за руку.

– Пойдем, – приказал он ей. – Мы сейчас спустимся вниз, в комнату для прослушивания музыки, и будем слушать квартеты Бетховена.

Пораженная Силки, спотыкаясь, вынуждена была последовать за ним.

– Но что насчет ужина?

– Черт с ним, с ужином, – ответил он, открывая дверь на лестницу. – Пошли скорее, пока она не отменила музыку.

В подвале было холодно и сыро. Хэмилтон включил электрический обогреватель и опустил жалюзи на окнах. Пока комната прогревалась до приятной теплоты, он открыл дверь в кабинет для записи и начал выносить оттуда охапки пластинок.

– Что ты хочешь послушать? – воинственно осведомился он.

Силки в испуге мялась возле двери.

– Я хочу кушать. И Марша приготовила такой чудесный ужин…

– Едят только животные, – пробормотал Хэмилтон. – Это неприятно. Некрасиво. Я отменяю это.

– Я не понимаю, – печально откликнулась Силки.

Включив усилитель, Хэмилтон настроил сложную систему управления звуком.

– Что ты думаешь о моих устройствах? – потребовал он ответа.

– Очень… привлекательно.

– Двухтактный усилитель с дополнительными усиливающими элементами. Полоса пропускания до тридцати килогерц. Четыре пятнадцатидюймовых басовых динамика, вуферы. Восемь «театральных рожков» – для высоких частот, твитеры. Сеть пересекается на четырехстах герцах. Трансформаторы ручной намотки. Алмазные звукосниматели и золотой картридж холодной сварки. – Устанавливая пластинку на проигрыватель, он добавил: – Мотор может крутить вес до десяти тонн включительно и при этом точно держать скорость в тридцать три целых и три десятых. Неплохо, правда же?

– Ч-чудесно.

Он поставил балет «Дафнис и Хлоя». Добрая половина его коллекции пластинок волшебным образом исчезла; пропала в основном современная атональная музыка и экспериментальная перкуссивная. Миссис Притчет предпочитала старую проверенную классику: Бетховен и Шуман, тяжелые оркестровые композиции, знакомые буржуазному посетителю концертов. Отчего-то утрата драгоценной коллекции Бартока привела Хэмилтона в такое бешенство, как ничто другое до сих пор. У нее был некий личностный аспект, эта музыка касалась самых глубоких уровней его сознания. Нет, в мире миссис Притчет жизни не было; она была даже хуже, чем Тетраграмматон.

– Так лучше? – спросил он автоматически, убрав освещение почти до нуля. – Теперь не настолько в глаза бьет, правда?

– Так и не било, Джек, – ответила Силки встревоженно. Некий смутный фрагмент воспоминания просочился в ее вычищенный разум. – Ой, я почти ничего вокруг не вижу… Боюсь, что упаду.

– Далеко не упадешь, – издевательски сказал Хэмилтон. – Что бы ты хотела выпить? Так сложилось, что у меня тут где-то есть бутылка виски.

Распахнув шкафчик со спиртным, он привычно пошарил внутри. Пальцы сомкнулись на горлышке бутылки; он быстро вытащил ее и нагнулся, чтобы достать стаканы. Однако бутылка отчего-то на ощупь казалась незнакомой. Ближайшее рассмотрение подтвердило этот факт – в его руках оказался не виски.

– Пусть это будет мятный ликер, – поправился он, махнув рукой на эти чудеса. В каком-то смысле так было даже лучше. – О'кей?

«Дафнис и Хлоя» заполняли затемненную комнату страстью и негой, когда Хэмилтон подвел Силки к дивану и усадил ее. Она послушно приняла от него рюмку и старательно отхлебнула из нее. На лице девушки читались непонимание и робость. Хэмилтон метался по комнате, приводя ее к совершенству, как истинный перфекционист: здесь поправил картину на стене, там чуть прибавил звук в усилителе, еще немного убавил свет, взбил подушку на диване, убедился, что дверь на лестницу