Олег Чарушников - Пункт проката

- А где же, уважаемый Петр Евсеевич, все ваши экспонаты?

- Какие-такие экспонаты? - отозвался Петр Евсеевич. - Нету у меня, милый, никаких экспонатов.

- Ну как же! Вот мне говорили... Портреты писателей, рукописи, личные вещи... Вы ведь директор музея, не так ли?

Никогда в жизни я не видел, чтобы люди из розовых с такой быстротой становились желтыми от возмущения и досады. Петр Евсеевич выпал из кресла, выбежал на середину комнаты и в дальнейшем повел себя в лучших традициях старинных провинциальных трагиков. А именно: надулся, втянул голову в плечи и, потрясая в воздухе кулачками, сдавленным фальцетом грозно прокричал такой монолог:

- Никогда, о никогда Петр Симареев не опускался до жалких административных низин! Я - Хранитель! Слышите вы, жалкие пигмеи? Хранитель Бюро проката, основанного великим Краснопевцевым семь десятилетий назад!

В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и почтительность.

- Именно ему, великому Краснопевцеву, - продолжал декламировать старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, - принадлежит эпохальное открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..

- Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя воздух, готовясь продолжить монолог.

Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:

- Петр Евсеич, а музей куда делся?

Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.

- А что музей? - сказал он буднично. - С музеем нормально. Перевели его в другое здание.

- Это куда же?

- А вот тут, напротив.

- Напротив? Так ведь там "Сверчок"!

- Вот в "Сверчок" и перевели. В конце прошлого века там постоянно бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?

О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера. Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей критике.

- Теперь на входе там Достоевский висит, - продолжал хранитель, прихлебывая чай, - а на выходе - Панкреатидов. Ну, а тут мы устраиваемся... Еще варенья?

Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное, должно быть, зрелище. Поэтому я опять кашлянул и сказал:

- Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.

- А давайте я вам покажу! - загорелся старичок.

- А давайте, - согласился я. - Жалким пигмеям все интересно. Тем более они в отпуску.

Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.

Глава 3

"Драндулёт-14"

Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я, предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете фонарей самые простецкие предметы представали иными - незнакомыми, грозными и слегка таинственными.

Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни за какие коврижки не положил бы ребенка в это шаткое клеенчато-трубчатое сооружение на колесиках), то неожиданно высовывался сбоку хобот древнего пылесоса. В целом все это напоминало некую помесь между лавкой древностей и ателье по ремонту отжившей бытовой техники. Хранитель бодро шествовал впереди, лавируя среди ящиков, коробок и стеллажей с ловкостью ящерицы.

Где-то во мраке равномерно и отчетливо капала вода. По стенам, густо поросшим плесенью, метались рваные тени. Короче, для полной картины не хватало только факелов, бряцанья цепей, замогильных вздохов да парочки привидений в поношенных саванах, которые бродили бы по подземелью взад-вперед со свечными огарками в исхудалых руках.

- Вот закончим ремонт, все разберем, расставим по порядочку... бормотал сквозь зубы хранитель, прокладывая дорогу среди пыльных богатств.

Я крепко приложился коленом о какой-то железный короб и зашипел от боли.

- Ч-черт, что за дребедень тут понаставлена!

- Это стиральные машины, - пояснил хранитель откуда-то из темноты. Большая редкость по нынешним временам. А это вот телевизоры пошли.

Я оглядел ряды чрезвычайно грязных маленьких экранов, едва просвечивавших сквозь толстый налет пыли. На одном из них пальцем была нарисована рожица и выведено крупно: "Толя - шельмец".

- Как вы сказали, Петр Евсеевич? Теле... что?

- ...визор. Ну, наши предки любили смотреть по нему всякие картинки. Или новости слушали. Сидит этак вечером человек в кресле и "смотрит в ящик", как тогда говорили. Народный обычай такой. Скорее, даже обряд.

- А почему экран такой маленький? И вообще, отчего бы им не выпускать изображение на волю. Проще ведь!

Хранитель на минутку задумался. Но не в его привычках бы затрудняться с ответом.

- Времена тогда суровые были, молодой человек, - сказал он наставительно. - Любили, знаете ли, все в рамках держать. За пределы экрана - ни-ни. Мало ли что!

- М-да, диковатый был народ...

- Что и говорить. Вот в эту дверцу попрошу...

По крутым каменным ступеням мы спустились в другое, более просторное помещение, потолок которого терялся высоко во мгле. Я с радостью начал узнавать более привычные вещи.

- Эге, да у вас тут и машина времени есть!

- У нас, милостисдарь, все есть. Это основополагающий принцип Краснопевцева. Все и для всех.

- А я думал, они нарасхват...

- Новые нарасхват, - пробурчал хранитель. - У нас одна всего, да и то... - Он горестно махнул рукой.

- А что такое?

- Да, извольте видеть, реле времени у нее барахлит. Был даже один трагический случай...

И он поведал мне, как один видный историк захотел лично побеседовать со Львом Толстым.

Преподавал этот профессор в Ленинградском университете свою историю, писал ученые труды и достиг немалых степеней известности. Все бы хорошо, но на склоне лет стали одолевать его мысли о бренности существования, тщете мирской суеты и прочих грустных вещах. И решился он, дабы разрешить сомнения, слетать в начало XX века, потолковать с великим старцем по душам.

Сказано - сделано. Скопил профессор деньжонок (а у него оклад был хороший и очень приличная квартира на Невском), явился в Бюро проката и нанял машину времени до 1902 года и обратно с оплатой по хронометражу.

Инструктировал его лично Петр Евсеевич, в те времена совсем еще нестарый человек, с едва начинавшей редеть шевелюрой, но уже тогда столь же энергичный и жизнерадостный, как и поныне. Собственно, особо инструктировать было незачем. Все делала электроника: и доставить куда надо, и подождать, и увезти обратно - все автоматически. Переходная капсула гарантировала полную безопасность ученого пассажира.