Анри Бертьен - Всего один год (или: "Президент").

– Ты только так и делаешь?- Криво ухмыльнулся я.

– Да нет, куда мне…- Хмыкнул Джакус.- Нешто ж я совершенен… Но – я стремлюсь.- Неожиданно обернувшись ко мне и подняв указующий перст к небу, вдруг полунасмешливо сказал он.- И – тебе советую.- Добавил верзила уже совершенно серьёзно.

Глава №. Лето.

…Ункарское лето поразило меня своей невероятной жарой: у нас, на побережье, даже в самый его разгар я не чувствовал себя так прескверно, как тут – уже в самом начале. Аборигены же, казалось, весьма охотно отогревали на этом палящем солнце свои косточки, будто бы заиндевевшие от зимней стужи. Несколько раз пробовал позагорать и я – но, будучи не в силах продержаться в этом пекле и получаса, мчался остывать в воду. И, несмотря на это – как и не взирая на мой мягкий, ещё с весны, вход в это занятие – всё же пообгорел. Не сильно, правда – но смуглянка, едва взглянув на мою покрасневшую спину, со вздохом полез в сумку и, малость поковырявшись в ней, вынул оттуда какой-то бальзам – видимо, проблема была аборигенам хорошо знакома и они привыкли быть во всеоружии. Бальзам помог: к утру кожа уже не горела и не саднила. Но загорать под летним ункарским солнцем мне уже больше не хотелось.

Вечеринки а Абара продолжались. При этом… нет, не "пышность" – это неудачное определение… а, как-то… Словом, "затратная часть" их заметно росла. Абар же относился к ним весьма и весьма покровительственно, не только явно не собираясь всё это прекращать – но и вполне охотно наращивая ассигнования, когда численность присутствующего на них народа возрастала. Поскольку это не вязалось в моём сознании с общими представлениями об ункарском президенте – я решился на одной из вечеринок напрямую спросить его об этом.

– Ты знаешь, Анри…- Усмехнувшись, ответил он,- отсюда за полгода вышло уже столько уникальных и сногсшибательных идей… которые вряд ли могли зародиться в каком-то ином месте… что данное предприятие надлежит считать уже даже не "безусловно прибыльным", а просто сверхприбыльным. Вспомни, как здесь появились Алл, Лариска, физики, медики? Помнишь? Так вот: только платежи в виде налогов в бюджет от деятельности любого из них с момента начала этой самой деятельности и по сей день… уже превысили расходы на содержание данного сборища за весь его период. А сколько принесли они все вместе?- Он, задумавшись, смотрел в огонь камина.- Ты знаешь, я мог бы не делать в стране вообще ничего – только основал бы этот клуб – как место, где люди, которых ещё что-то интересует в этой жизни, могли бы встретиться и просто пообщаться между собой – и одного этого мне было бы уже достаточно, чтобы быть довольным своей ролью в истории Ункарии. Для таких людей избавление от одиночества очень много значит, Анри. Творческим личностям непросто искать друг друга – их мысли заняты другим, совсем другим. И… получается неплохо, когда кто-то – в данном случае, я – вот так вот соберёт их вместе, столкнёт, дав возможность понять, что ты не один, что рядом есть кто-то, кому тоже что-то интересно… может быть – то же, что и тебе…

– Избавление от одиночества… для любых людей много значит…- Заметил я.

– Разумеется,- мельком согласился Абар.- Но эти люди могут сделать для общества столько, что борьба с их одиночеством выглядит, как одна из первостепенных задач нации.- Улыбнулся он.- Уж больно это экономически выгодное предприятие…

– Ну, а вообще – как, "процесс пошёл"?- подвалив к нам с бокалом, подмигнул президенту слегка захмелевший Джакус.

– Скажем так: процессы – пошли. Но какой куда – я пока загадывать не берусь. Пока ясно только то, что их много – слишком много, чтобы их можно было бы так просто взять и проанализировать.- Не обратив внимания на вряд ли уместную фамильярность бородача, как-то задумчиво ответил Абар.

– Остаётся надеяться на благоразумие нации,- философски отведя руку с бокалом в сторону, добродушно заметил Джакус. Президент лишь тихо улыбнулся в ответ.

…Помнится, меня поразила одна из перемен, произошедших этим летом в Ункарии: если раньше лишь некоторые водители грузовиков, путешествуя порожняком, вывешивали табличку "пустой" – то теперь это стали делать, похоже, практически все. Боле того – при этом, как правило, указывали ещё и пункт назначения. Если раньше, когда их просили подвезти тот или иной груз, они лихо называли заведомо завышенную цену, а потом, оживлённо и напористо торгуясь, постепенно опускали её до приемлемой – то теперь они лихо называли диапазон цен – как бы заявляя, что ну ниже вот этой границы они не поедут ни за какие коврижки, а выше вот этой – не могут взять, так как совесть замучит. Признаться, когда слышишь такой вот диапазон – поневоле считаешь как-то неудобным называть нижнюю границу – почему-то кажется, что это чуть ли не граничит с оскорблением: ведь не беден же ты настолько… И люди, как правило, называли нечто среднее, каждый – сообразно своему карману: кто-то, вызывая вздох водителя, называл цену, мало отличающуюся от нижней границы, и, чуть не заискивающе глядя в глаза его, ждал решения: дескать, ну, так как? Ты ведь, мол, сам так говорил… Кто-то же – напротив, от души, лихо платил "по верхней планке", а то и, из каких-то своих соображений, превышал её. В любом случае – плюс в этом был уже тот, что торги, таким образом, сокращались до обмена двумя фразами, что было, в общем-то, удобно всем. "Жадность в людях исчезла. Если не совсем, не полностью – то, по крайней мере, в большинстве её проявлений",- решил я. Может, и правильно решил…

А столкнулся я с этим, когда помогал Алозану довезти его новоприобретение – раскладной стол. Он тогда как-то виновато подошёл ко мне, и, потупив глаза, спросил, не могу ли я ему в этом помочь. Я, было, ошарашено уставился на него – но спустя совсем немного времени сообразил, что курилка, видимо, просто не имеет тут друзей – или, хотя бы, настолько близких приятелей – к которым он мог бы запросто обратиться с подобной просьбой. Памятуя озадачившие меня недавно и вызвавшие слезу умиления у Абара заявления "лихого писаки" и "прожжёного циника" Алозана, я вдруг как-то ясно ощутил, что совсем не так он циничен, как мне раньше казалось; я вдруг окончательно уверился в своём подозрении, что весь его цинизм на самом деле есть маска – просто маска, которой он неумело пытается прикрыть свою порывистую душу, чтобы сберечь её в этом мире – сберечь, мимоходом раня души других… И я ужаснулся от попытки осознать, как же он должен быть при этом одинок…

– Пойдём. Не бери в голову.- Вызвав у него вздох облегчения, просто ответил я.

Примерно в середине лета я заметил, что в рокарах исчезли кондуктора, ранее усердно трудившиеся над сбором полугевей путём приставания к пассажирам.