Николай Бондаренко - Космический вальс

Теперь Ина не стала возражать, когда Сег завладел флягой, только отодвинула свой бокал, а потом, по моей просьбе, и мой.

Карья удивилась, – поглядев на меня, – такой здоровенный мужчина и не пьет! Ина что-то сказала, и Карья согласно кивнула. Время от времени гостья бросала на меня восторженные взгляды и, мгновенно реагируя на какие-то слова Сега, громко хохотала. Пила Карья одним залпом, долго морщилась, занюхивая кусочком хлеба. И опять хохотала.

Сег разливал в третий раз, самые остатки, когда опять постучали – робко, нерешительно.

Бочком протиснулся давно нестриженный высокий паренек с плутоватыми глазами. Ему было лет четырнадцать, звали его Тор. Он оказался сыном Карьи.

Паренек угрюмо уставился в сковородку, и любящая мать сразу поняла, что сын голоден. Последние кусочки мяса перекочевали в тарелку, предназначенную Тору. Паренек уставился на бокал с водкой – и опять проницательная мамаша все поняла – протянула сыну желаемое. И сын было взял… Но тут вмешалась Ина, что-то строго сказала, и водку пришлось отставить. Карья пожала плечами и погладила беспорядочные пряди Тора, говоря что-то утешающее.

Тор вяло поковырялся в тарелке, – видно, перебили ему аппетит, и с кислой миной вышел из комнаты.

Гостья возбужденно заговорила, повернувшись ко мне, – мол, не обращайте на Тора внимания, давайте продолжим веселье! По ее просьбе Сег принес довольно объемную металлическую коробку, очень тяжелую, и стал что-то налаживать. Коробка оказалась магнитофоном, и комната наполнилась веселой ритмической музыкой.

Я догадался, что меня приглашают на танец: Карья с лукавой улыбкой протянула мне руку. Так и эдак я старался объяснить – не могу! Но Карья и слушать не хотела. Пришлось подчиниться ее натиску и выйти из-за стола. Я уже забыл, когда танцевал, и еле двигал ногами. Карью это нисколько не смущало – наоборот, сквозь щелки глаз прорывалось столько огненной страсти, мне аж стало не по себе. И как-то неловко было переставлять ноги – Карья прижималась что есть силы…

В коридорчике что-то стукнуло, и я, вспомнив, что оставил там свой космический костюм, поспешил покинуть даму. Заметил – на улицу выскользнул Тор. Костюм, правда, лежал на месте, только развернутый, газеты валялись рядом.

Хозяйка дома, видя мое неважное настроение, выключила магнитофон и, насколько правильно я мог понять, стала извиняться перед Карьей. Та засуетилась, подхватила тяжелые авоськи и, одарив меня многообещающим взглядом, уверенно направилась к выходу.

Супруги уложили меня в дальней комнате, на довольно просторной кровати своего сына. Я хотел перебраться в сад, но Сег категорически возразил: только в доме – для полной безопасности.

Я поставил на тумбочку миниатюрный портрет Жанны и Германа, с которым никогда не расставался, посмотрел жене и сыну. в глаза, и только после этого погасил свет.

Утром Ина обнаружила у крыльца несколько ящиков с самыми разнообразными продуктами. Сег кивнул на меня – о нем заботятся! И стал ворчать дескать, мы сами не бедные, совсем не обязательно…

После завтрака Сег умчался в редакцию газеты, где возглавлял промышленный отдел, а я, прежде чем приступить к занятиям, решил связаться с «Коммунаром». Но микрофона с приемно-передающим устройством в костюме не оказалось. Я вспомнил: Тор! Конечно, Тор, больше некому…

Ина, уяснив наконец, что произошло, обещала посодействовать – только не волнуйтесь, будет все хорошо!

Начался первый урок. Ина поразилась моим способностям так много и так быстро запоминать. А в общем-то ничего особенного – у каждого землянина хорошая, натренированная память.

В первый же день занятий я усвоил названия почти всех основных предметов и действий. Моя учительница по многу раз переспрашивала – но нет, я помнил все, от первого до последнего слова. Не знаю, может быть, успеху способствовало то, что урок вел такой приятный, обходительный педагог, такая симпатичная женщина. Она чем-то напоминала Жанну.

Но Жанна была яснее, что ли, а Ина… Ина вся состояла из печальных загадок. Я как будто чувствовал ее душу – смятенную, взволнованную… Иногда мне казалось, это мое ощущение пропадает, и я испытываю новое качество – мягкость, спокойствие, плавность прозрачного течения… А иногда словно пролетал ветер – что-то разрушал, затуманивал, уносил прочь…

Изучая новый язык, я изучал и нового человека.

И то, и другое радовало меня, как всегда радует открытие светлого, настоящего…

Вечером вернулся Сег, принес кипу газет с фотоснимками нашего лайнера, ребят, моего выступления в театре. Сег довольно потирал руки, тыча пальцем в снимок, где мы запечатлены вместе.

Ина рассказала мужу о пропаже микрофона. Сег бурно возмутился, и они вместе отправились к Карье.

Не успел я просмотреть и одной свежей газеты ворвалась Карья, ведя за руку угрюмого сына. Она кричала, топала ногами, била кулаками в грудь смысл ее яростного негодования сводился к следующему: я думала, вы культурный человек, а вы ни за что ни про что оболгали моего единственного, золотого мальчика, и как язык у вас повернулся сказать, что он что-то украл, скажи, Торик, ведь ты не брал, да, не брал?..

Тор уставился в пол и что-то мычал. Он низко опустил голову, и пряди волос закрывали почти все его лицо.

Вбежала Ина, за ней – Сег, кое-как уладили кон­фликт. Заверили Карью, что пропажа найдется, может быть, и в самом деле Тор не виноват.

Уходя, Карья окатила меня лютым презреньем, а выйдя на крыльцо, даже сплюнула.

Чудесный день был неожиданно омрачен. Хотя Ина и Сег старались ободрить меня и я делал вид, что ничего особенного не произошло, все мы понимали – это далеко не так…

Спать легли рано. Только утро подарило нам новый хороший день, а потом еще одиннадцать дней, не омраченных ни малейшей тенью. О своих товарищах я черпал сведения из газет, знал, что все в порядке и спокойно овладевал незнакомой речью, учился читать и писать.

Дня через два после конфликта с Карьей в десятидневную командировку, в составе бригады писателей, уехал Сег. Все равно пока со мной не поговорить. А тут представился случай выступить перед читателями, набраться свежих впечатлений. За это время, решил Сег, может быть, я научусь изъясняться – вот и получится в самый раз.

Я никуда не выходил с утра до позднего вечера, привыкал к особенностям нового языка, отрабатывал произношение, расширял словарный запас. Я видел, как вместе со мной огромное удовольствие от занятий получала Ина. Она с интересом присматривалась ко мне: кто я, что я, какие добродетели в себе несу, о чем думаю, что меня волнует? Даже вопросы, закрепляющие грамматические темы, требовали в ответах информации о себе, о планете Земля, о населяющих ее людях. Однако обстоятельного разговора еще не было. Ина ждала, когда я полностью овладею речью и можно будет по-настоящему, без натяжек, услышать живой рассказ о неведомом мире, о невиданных живых существах.