Борис Фрадкин - Дорога к звездам

— Что? — вскричал Турбович. — Ты в уме ли, Герасим?

— Ну, опять за свое, — проворчал Покровский. — Как сойдутся, так и ссорятся.

Яков, не отрываясь, смотрел на Глазкова — он хотел говорить. Но Марк Захарович отрицательно покачивал головой.

Андронов, откинувшись в кресле и глядя на свои небрежно вытянутые ноги, походил на каменное изваяние.

— И какой же вы сделаете вывод? — спросил Глазков Карганова: — Может ли быть получен ядерный сплав в условиях нашего комбината?

Прежде чем ответить, профессор, повернул голову в сторону Якимова. Ответил он глухим, но твердым голосом:

— Нет!

На минуту за столом возникло легкое движение: все повернулись в сторону Карганова. Даже Евгений Борисович удивленно вскинул брови.

— У Якимова действительно принципиальные трудности, — продолжал Карганов, роняя слова, как камни, — в этом я не могу не согласиться со своим коллегой. — Он бросил быстрый взгляд на Турбовича. — Но трудности совсем иного рода. И главное — разрешимые. Я верю: рано или поздно, но Яков создаст свой необыкновенный сплав. — Герасим Прокопьевич поморщился и погладил сердце. — Сегодня наш молодой исследователь доказал свою правоту теоретически. Он увлекся квантовой механикой и, могу смело утверждать, — далеко позади оставил своего наставника Евгения Борисовича. Ему помогла врожденная смелость в сочетании с уверенностью. Очень хорошо, что эта уверенность почерпнута в нашей диалектике. Искренне восхищен политическим кругозором Якова. Да, волновая функция есть неотделимое, реально существующее физическое свойство атомных тел-частиц. И, взаимодействуя с частицей, как с волной, магнитные поля заменят гигантские давления. Никакого нарушения закона сохранения энергии тут нет. Сей проповедник, — Карганов покосился на Турбовича, — забывает еще об одном небезызвестном ему факте в физических процессах — времени. Если маленькая сила действует достаточно долго, она может совершить сколь угодно большую работу. Или ты забыл, что такое резонанс? Или тебе снова пересказать поучительную историю о том, как в Нью-Йорке рухнул сорокаэтажный небоскреб только от того, что по соседству с ним работал неуравновешенный движок для откачки воды из подвала? Так вот, на мой взгляд, теоретически здесь все обстоит благополучно. И вместе с тем… вместе с тем я вижу в работе Якова недопустимую кустарщину, печать поспешности. Идея не додумана до конца, не выношена как следует.

— Да разве не в экспериментах углубляют идею? — отозвался Яков.

— Нет, нет, нет. — Герасим Прокопьевич медленно покачал головой, словно избавляясь от назойливой мухи. — Нет, Яков. Я слабоват в квантовой механике, но всем существом своим чувствую — в твоих руках еще очень слабое оружие. Ты слишком далек от настоящей исследовательской работы, которая возможна только в контакте с большими учеными. В таком серьезном деле поспешность, кроме вреда, ничего дать не может. Это то же самое, что пытаться сыграть сонату, не выучив гаммы.

— Не понимаю тогда смысла твоей отповеди по моему адресу, — развел руками Евгений Борисович. — Мы пришли с тобой к общему знаменателю, не так ли?

Карганов волком посмотрел на Турбовича, он просто задохнулся от злости.

— С Иисусом Христом у тебя общий знаменатель! — прохрипел он.

— Значит, ваше общее мнение, — поспешил Глазков перейти к заключению, чтобы не дать разгореться ссоре между двумя почтенными профессорами, — сходится на том, что замысел Якимова не имеет под собой реальной почвы.

— Да! — подтвердил Турбович.

Покровский в нерешительности покачал головой. Он колебался и не знал, к кому из двух своих коллег присоединиться, чувствуя, что в словах каждого из них скрывается доля правды.

— Нет! — отрезал Карганов. — Затея Якимова совершенно реальна. Прошу тебя не фыркать, Евгений! — вдруг повысил он голос. — Ты хочешь вовсе перечеркнуть идею ядерного сплава. А речь идет о возможностях комбината, промышленного предприятия, насколько я понимаю? — Глазков утвердительно наклонил голову.

— На комбинате эксперименты следует прекратить и перенести их в соответствующие исследовательские заведения, — закончил Курганов.

— Назначив Якимова директором специального института по ядерным сплавам, — подсказал Турбович.

Карганов не ответил Турбовичу, и даже не взглянул на него. Он сел насупившись.

— Вывод напрашивается очень простой, — проговорил Покровский, — Якимову следует пройти необходимый курс исследовательской практики. Короче говоря, он прежде должен закончить специальное высшее учебное заведение.

Яков сжался. Опять это слово — учиться. Ему стало холодно. Уж скорее бы говорил Марк Захарович. Но заговорил Турбович.

— Напрасно. Герасим Прокопьевич пытается уйти от прямого ответа на вопрос товарища Глазкова, — сказал он, хладнокровно набивая трубку свежей порцией табака. — Коллега оказывает медвежью услугу нашему юному другу. Да, да, медвежью услугу. Он просто хочет подсластить лекарство. Зачем это? Не лучше ли указать Якимову его настоящую дорогу в будущее? Правда очень горька, что поделаешь, Герасим Прокопьевич сам признался, что он слабоват в квантовой механике, но с пеной у рта пытается отвергнуть ее основные положения. Не логично, друг мой, не логично. Или для тебя ничего не значат такие авторитеты, как Гайзенберг, Бор, Эйнштейн? Позвольте спросить: признаете ли вы тогда вообще какие-нибудь авторитеты? А все сегодняшнее состояние квантовой механики утверждает нематериальность волновой функции. Не-ма-те-ри-аль-ность? А ведь расчеты Якимова построены как раз на обратном. Так о чем, собственно, мы здесь спорим? О чем? Кажется, абсолютно ясно: ядерный сплав — и практический и теоретический абсурд.

Прежде чем успел возразить Карганов, которому требовалось известное время, ибо от волнения у него сдавило дыхание, Яков вскочил на ноги. Больше молчать он не мог. Упоминание Турбовича о волновой функции взорвало его. Удрученный всем ходом разговора, он, не собирался выступать, однако все существо его не могло мириться с таким заключением.

Эти люди могли говорить сидя и взвешивать убедительность своих слов, а он не мог. Якову казалось, что внутри его возникла гигантская стальная пружина, которая теперь начала раскручиваться. Попробуй удержи ее!

— Евгений Борисович и здесь решается объяснять мои неудачи тем, что я по примеру большинства советских физиков неправильно истолковал понятие волновой функции, — начал Яков.

Турбович перебил его возгласом:

— Не большинства, а некоторых.

— Нет, большинства, — упорно повторил Яков. — Потому что большинство наших ученых материалисты, а не агностики, как вы, товарищ Турбович.