Виктор Эфер - Тайна старого дома (сборник)

— Мистер Мэккензи умер?.. — ахнул я.

— Да, умер. Погиб величайший ум, равного которому нет и не будет. Но он сделал свое дело, черт возьми! Поймите вы: он нашел то, что мы столько времени искали. Всего час назад он сделал последние расчеты и вычисления и упал мертвый… Паралич мозга. Он был совершенно сумасшедший. Остался я и я владею лекарством, которым вылечу сумасшедшее человечество от всех его сумасшествий… От всех болезней! И я приступаю к своей миссии.

Я понял, что в действительности сошел с ума он сам и предусмотрительно отошел к окну так, чтобы между нами оказался стол.

Но он все-таки схватил меня за руку и продолжал:

— Хотите присутствовать при начале новой великой эры, о которой историки когда-нибудь будут писать, как о второй потопе? Пойдем! Вы будете моим ассистентом, Эфер!.. Или, может быть, вам больше по вкусу быть министром?!.. или фельдмаршалом?! Пошли!..

Он буквально побежал, таща меня за руку, в лабораторию в башне. Почти бессознательно я бежал за ним. Когда мы проходили через лабораторию, он показал на тело Мэккензи, которое лежало, покрытое чем-то белым.

— Хлам… ненужный, бесполезный хлам! — прерывисто сказал он.

Когда мы вышли на верхнюю платформу — я увидел аппарат, поставленный на штативе, который отдаленно напоминал фотографическую камеру, однако гораздо сложнее и запутаннее ее.

— Возьмите бинокль, Эфер! Смотрите туда. Что вы видите? Видите поезд, подходящий к станции?.. А теперь я нажимаю кнопку… Что же вы молчите, мой мальчик…

Я не мог оторвать глаз от страшной картины… Поезд вспыхнул и пылал как свечка. Из вагонов на ходу выскакивали маленькие черненькие человечки… Язык не повиновался мне, руки и ноги окаменели…

— Теперь на очереди станция, Эфер!.. Давайте руку. Надавите теперь вот эту красную кнопку… Я хочу, чтобы мой ассистент собственной рукой…

Он не успел окончить, чего бы он хотел. Моя рука, вместо того, чтобы нажать кнопку, нажала на его подбородок и он прикусил язык…

Нужно быть справедливым: Фобос дрался, как лев… Мы упали и катались по полу… Мы сбили с треноги аппарат, который упал со страшным грохотом… Но я был сильнее. Когда я мог уже торжествовать победу над сумасшедшим, на платформу выскочил Мак-Грегор с огромным «кольтом» в руке.

— А, подлюка, — закричал он, — донюхался таки!..

И я, впервые в жизни, имел случай увидеть, как выглядит черное кольцо револьверного дула, когда из него вылетает огонь и дым… Но Боб, вероятно, поторопился и пуля взвизгнула где-то возле моего уха… Дальше я помню все, как в тумане.

Помню, что я успел запустить в Мак-Грегора чем-то довольно увесистым, а он вторично выстрелил. На этот раз оба не промахнулись, но он упал и остался на платформе с разбитой головой, а я имел еще силы сбежать по всем лестницам и выскочить в сад, держа руку на простреленной груди и зажимая рану. Там я и лишился чувств, и последнее впечатление, которое у меня осталось — было впечатление от моря огня, в которое превратилась «Черная ферма». Сбитый нами на вышке аппарат — сделал свое последнее дело.

Теперь я имею достаточно денег.

Теперь я известная персона и в наш небольшой домик, где мы живем с Кармелой, которая, кстати, чудесно поправилась в Мендозе, заглядывают не только пройдохи-журналисты!.. Про этих я уж не говорю… Навещают меня частенько и седобородые, достойные ученые, всевозможные академики и профессора. Начинают они с того, что зовут меня «сэром», угощают меня отличными сигарами, а заканчивают любезностями в стиле Роберта Мак-Грегора, обзывая меня дураком, ослом и безмозглым идиотом, когда выясняется, что я ничего подробно так и не узнал и не поинтересовался тем или другим в том аппарате.

Тогда я вежливо выставляю их за двери, ибо предпочитаю ничего не знать и не слышать о том проклятом аппарате и «Черной ферме»…

На следующий день седобородые приходят снова, просят извинить их, и начинается все сначала.

Тайна старого дома

Когда я стал замечать, что нервы моего приятеля начинают портиться, я посоветовал ему: во-первых — переменить климат, во-вторых — полечиться одиночеством.

Постоянное пребывание на людях среди суеты такого города, как Париж; не всегда спокойная, тихая жизнь не создают условий, в которых люди нагуливают себе жир и все это хоть какие нервы может расстроить. А он не всегда отличался крепкими нервами.

Долго он не слушал меня и все мои доводы шли на ветер. Он предлагал мне ехать вместе, но я не мог согласиться на это предложение. Я журналист, каждодневный кусок хлеба которого может быть обеспечен только там, где существуют большие газеты, где есть кипенье больших масс людей. Другое дело он. Он писатель, который может сидеть и писать где угодно, а одиночество, скажем, на морском побережье, где не снуют авто и в глаза не лезет свет реклам — может быть вдвойне полезно: и для расшатанной нервной системы и для творческой работы. Тем более, что мне было известно, что он заканчивал большой роман о гражданской войне в России, в которой мы оба участвовали.

Кто знает, может быть, эта работа и воспоминания, с какими она связана — и расшатали вконец нервы моего приятеля…

В конце концов он сам, очевидно, увидел, что должен послушаться моих советов. Он куда-то уехал, а через несколько дней зашел ко мне и заявил, что нашел подходящее местечко в Нормандии и скоро собирается поехать туда. Случилось так, что я имел в своем распоряжении несколько свободных дней. Мы поехали вместе: он, чтобы поселиться там на несколько месяцев лета, я, чтобы немножко освежиться и вернуться назад в новый Вавилон, который зовется Парижем.

Когда мы приехали на место назначения, то даже мне стало не по себе: такой глуши, такой заброшенности — я не представлял себе… Ни людей, ни построек кругом… Ничего… Лишь прибрежные скалы, хмурые и неприветливые; маленькие лесочки кое-где и все…

С полчаса мы шли берегом; наконец мой приятель остановился и протянул руку.

— Вот этот дом… Смотри, теперь ты можешь одобрить мой выбор…

Сначала я увидел лишь группу хаотично нагроможденных черных крутых скал; небо было в тучах; морская поверхность была такая же серая, как небо. Шел дождь. Красная, кровавая полоса на горизонте показывала место, где село солнце. Скоро и она исчезла и в ту же минуту огромная волна с грохотом разбилась о прибрежные камни, как будто вправду солнце упало в океан, как раскаленное железо в воду. Морские птицы пролетели в тумане, начался ветер.

Только тогда увидел я старый, почерневший каменный дом, как будто вылитый из скал, к которым он вплотную прилип. Выглядел он очень неприветливо. Мы снова пошли. Дорожка делалась все уже. Прибой усиливался и волны бешено кидались берег. Туман густел и в нем дом казался особенно зловещим. Мое первое впечатление, нужно правду сказать, было не в его пользу.