Путь домой - Гавриэль Савит
При виде витрины со сластями в ярких коробках в животе у него заурчало, но он решительно прошел мимо.
Тут он заметил под дверью в заднюю комнату полосу яркого света.
Осторожно открыл дверь.
Сначала ему показалось, что комната пуста: теплый свет лампы льется на крепкий стол, заваленный приходно-расходными книгами, в углу чугунная печурка, дверца приоткрыта, из печи так и пышет жаром, стул отодвинут от стола, на спинке висит пиджак, а в глубине — лестница в квартиру над лавкой.
Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб шагнул в комнату и направился к лестнице, но, обогнув стол, застыл на месте: на полу, перед раскрытой пастью большого сейфа, сидел человек и трудился в поте лица. Галстук развязан, рукава закатаны, а вокруг валяются пачки банкнот.
Услышав шум, человек тут же оторвался от лихорадочных подсчетов, сунул руку в сейф, вытащил зловещего вида пистолет и направил его мальчику в лицо.
— Все мое! — завопил он, брызгая слюной. — Все мое! Ничего не получишь!
Широко раскрытые глаза налиты кровью; ясно, что готов в любую минуту спустить курок.
— Да мне ничего не нужно! — выпалил Йегуда-Лейб. — Я ничего не хочу!
Безумный лавочник расхохотался, словно не мог поверить, и стал свободной рукой запихивать пачки банкнот в карманы.
— Ну уж конечно, ничего тебе не нужно! А зачем тогда пришел?
Что на это скажешь?
— Я…
Правду говорить нельзя, это уж точно.
— Принес вам кое-что.
— Что принес?
— Образцы, бесплатные.
Лавочник оживился и опустил пистолет.
— Бесплатные? — с жадностью сказал он.
Йегуда-Лейб кивнул.
— Ну хорошо, — лавочник засунул пистолет обратно в сейф. — Оставь, я потом посмотрю.
И он принялся разворачивать и расправлять рассованные по карманам банкноты, попутно их пересчитывая. Казалось, ничто другое в мире его не волновало. Потрескавшиеся губы дрожали, он что-то бормотал себе под нос.
Йегуда-Лейб медленно выдохнул, осторожно протиснулся к лестнице и стал подниматься на второй этаж, но, выйдя в полутемный коридор, снова насторожился.
В роскошной хрустальной люстре догорала последняя свеча. Высокая молодая женщина в вечернем платье из бледно-голубого шелка стояла под люстрой и пыталась в неверном свете разглядеть свое отражение в зеркале. Заслышав шаги Йегуды-Лейба, она резко обернулась; глаза ее были налиты кровью, как и у человека внизу.
— Этого хватит? — спросила она встревоженно. — Хватит или нет?
На руках у нее были тонкие белые перчатки, а на каждом пальце красовалось по кольцу или по два. Руки от запястья до локтя украшены золотыми и серебряными браслетами, шея увешана бусами и медальонами, нитками жемчуга и цепочками. На голове сразу три диадемы. Лицо нарумянено, черные потеки у глаз говорят о том, что она недавно плакала.
Глаза умоляюще глядели на Йегуду-Лейба.
— Думаешь, хватит?
Йегуда-Лейб решительно мотнул головой.
— Еще раз посмотритесь.
Подействовало. Прошелестел шелк, молодая женщина отвернулась, снова уставилась в зеркало и чуть слышно всхлипнула. Йегуда-Лейб был мгновенно забыт.
Он тихо отворил следующую дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной.
В очаге потрескивал огонь. Кто-то сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел на пламя.
Медленно, на цыпочках Йегуда-Лейб пробрался вдоль стены, пока не смог рассмотреть маленького человечка, устроившегося в кресле.
Сердце лихорадочно заколотилось.
Очки треснуты, лнцо покрыто красными пятнами ожогов, но ошибиться невозможно. Это он.
Йегуда-Лейб тихо кашлянул:
— Милорд…
Человечек обернулся к нему, и глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем.
— Ты? — сказал Маммон.
*
Задолго до этого и далеко отсюда Янкев Пастернак, рядовой Томского полка десятой пехотной дивизии императорской армии, встретил свой последний час.
Это случилось в начале ноября, в накрытой туманом траншее под Севастополем. Гарнизон расположился в городе, и томские выступили перед рассветом, заняв позиции под покровом темноты. Пастернак нервничал, но он всегда нервничал перед боем — своего рода подготовка, как проверка предохранителя.
Траншея была узкая, такая узкая, что Пастернак сомневался, хватит ли в ней места для маневра; она наполнилась до краев, как жестяная кружка, едким потом шести тысяч нервничавших солдат.
Пастернак проверял и перепроверял ружье — засыпан ли порох, хорошо ли оно заряжено, прочно ли закреплен штык. Люди вокруг болтали о пустяках, шептались обо всем и ни о чем, лишь бы не поддаться страху, но рядовой Пастернак молчал и все проверял и перепроверял. Засыпан. Заряжено. Закреплен.
На рассвете пришел наконец приказ наступать.
Вдали все церкви Севастополя яростно зазвонили в колокола, чтобы вселить в солдат отвагу.
Вперед!
Увы, Пастернак был прав: траншея слишком узкая, а впереди англичане уже выставили пикеты. Враги открыли огонь, и Пастернаку не выбраться из траншеи. Вокруг уже лежат трупы.
Туман слишком густой. Видно только, как ружейный огонь то там, то здесь разрывает тьму.
Нервы на пределе. Теперь он готов убивать всех и вся.
В последний миг Пастернаку показалось, что он видит мчащегося сквозь туман британского солдата в черном мундире, чернее тьмы, что скоро спрячется в глубине и его глаз. Но прежде чем он успел вглядеться, ружейная пуля прозвенела колоколом, взорвалась под каской.
Глаза его закрылись.
И это был конец рядового Янкева Пастернака.
Но сам он про это не знал. Он лишь сознавал, что очнулся после битвы в месиве мертвых тел, в пустой траншее.
Было тихо. Голова болела невыносимо. Воздух остро пах горелым порохом, и где-то неподалеку — непонятно, где именно — еще погромыхивали взрывы, слышались людские стоны и жалобы.
Пастернак умер с воспаленными нервами, таким он и очнулся: в боевой готовности, в панике и с жаждой крови.
Он один на поле битвы. Надо отыскать остальных!
И он побрел сквозь туман, с ружьем наизготовку, и был готов убить всякого, кто встретится на пути.
Таким он и попал в Дальний Край.
— Солдат!
Пастернак обернулся, вскинул ружье и увидал в тумане офицера на коне.
— Что ты здесь делаешь? Прячешься?
Рядовой попытался ответить четко и ясно, но слова не шли с языка. Он словно забыл, как это делается.
— А ты часом не дезертир?
В ответ на такое оскорбительное предположение Пастернаку удалось выдавить из себя:
— Никак нет!
— Ну тогда тебе туда. Сборный пункт за холмом.
Офицер резко развернул коня, пришпорил.
— Что стоишь, солдат, чего ждешь?
Шум битвы — грохот пушек, ржание коней — слышался все отчетливее и громче.
Но была тут какая-то странность.
Пастернак никогда раньше не видел этого офицера. Узкие зрачки. Кокарда на фуражке
