Повести и рассказы - Джо Хилл

сороковых годов, с выцветшим переплетом и почти неразличимым рисунком на нем. У меня в руках оказалась ярко-малиновая бумажная обложка, на которой спешили куда-то по лондонским улицам Бенедикт Камбербетч и Мартин Фримен. «Этюд в багровых тонах» с предисловием Стивена Моффата.

— Брэд Долан? — повторил я. — Кажется, знакомое имя.

— Может быть, он доставлял вам газеты, — рассмеявшись, ответила женщина.

— Скорее уж это были вы. А он спал на пассажирском сиденье.

Я вернул ей книгу — и смотрел, как у нее в руках книга вновь обретает твердый переплет, коричневый корешок и выцветший почти до неразличимости рисунок: золотую трубку, вытисненную на красноватой обложке.

— Спасибо за салфетку, — сказала женщина. Лицо у нее распухло от слез. — И извините меня.

— А чем он сейчас занимается? Ваш сын?

— Он там, за океаном, — ответила она. — Пошел добровольцем. Отец его погиб в Корее, ну и… и Брэд решил, что не может в такое время отсиживаться дома. Он очень храбрый, мой Брэд. — Тут лицо ее сморщилось, она прикрыла глаза рукой, и плечи мелко затряслись. — Простите, — повторяла она сквозь судорожные всхлипы, — простите! Не знаю, почему… Раньше со мной такого не бывало.

Я неловко положил руку ей на спину, между лопаток, и позволил уронить голову мне на плечо. Кто знает, может, в ее времени мужчины запросто обнимали плачущих незнакомок, — но я-то вырос в другое время и чувствовал себя странно.

— Чего не бывало? Раньше вы не плакали? Это в первый раз? Не беспокойтесь, это прекратится, как только устанут глаза.

Она засмеялась сквозь слезы.

— Да нет, плачу-то я почти каждый день! Просто впервые разревелась на людях. Не считая церкви — но там никому до этого дела нет. Что-то я в последнее время совсем расклеилась. Как будто все тело — один сплошной синяк. Все ноет, от любого усилия устаю и все время плачу. Знаете, он уже два месяца мне не пишет. Никогда еще не было таких долгих перерывов. Каждое утро я сажусь в гостиной и жду почтальона — жду и жду, часами, ничего не могу делать, кажется, даже и не дышу толком… наконец почтальон приходит, — а письма снова нет.

«Что-то я в последнее время совсем расклеилась», — сказала она; при этих словах я ощутил укол тревоги. Фред Мюллер явился прочесть последний в своей жизни фантастический роман за неделю до того, как упал замертво, расчищая снег во дворе у сестры. Ральф, кажется, считает, что так это и работает — Запоздалые находят дорогу к библиобусу, лишь когда смерть подступает к ним вплотную. Вспомнилось мне и кое-что еще из того, чем делился с нами в школе Брэд Долан. Он упомянул, что, пока бегал по вьетнамским джунглям и пытался остаться в живых, его мать дома, совсем одна, умирала от рака матки. И еще сказал: ни о чем так не жалеет, как о том, что разбогател лишь после ее смерти. Что все эти щедрые гонорары ничем ей не помогут и не порадуют. Она мечтала увидеть Париж или хотя бы Форт-Лодердейл, но ни разу не выезжала за пределы Новой Англии. Ни разу не была в отпуске. Не могла купить ни машину, ни хотя бы новое платье — всю жизнь одевалась в «Армии Спасения». Десять процентов своего заработка каждый год отдавала в церковь; а через много лет выяснилось, что местный священник растлевал маленьких мальчиков и пропил большую часть церковных средств.

— Скажите, Брэд вернется домой? — спросила она со слабой улыбкой, подняв на меня глаза.

Внутри у меня что-то затрепыхалось, словно рыба на крючке, и я поскорее отвернулся, не желая, чтобы она прочла по лицу мои чувства.

— Я… верю, что он вернется, миссис Долан. Уверен в этом. И вы верьте.

— Я стараюсь, — ответила она. — Но, знаете, все больше и больше чувствую себя маленькой девочкой, которая подслушала разговор взрослых и поняла, что никакого Санта-Клауса нет. Вы ведь смотрите новости с Кронкайтом? Видели, что там творится? Я хочу верить, что Брэд вернется — и останется собой. Таким же добрым. Таким же честным. Не сломленным. И каждый день молюсь, чтобы умереть раньше него. Счастье — когда дети переживают своих родителей, верно? Быть может, это единственный счастливый конец, доступный человеку.

Если бы она так не сказала, именно такими словами — я бы ничего не сделал. Но она повторила почти дословно строчку из прощального письма отца, умершего пять месяцев назад.

Ральф говорил: мы не можем дать им ничего такого, что им повредит. Но… Ральф ведь никогда не сидел за рулем старого библиобуса. И ни разу не встречал Запоздалых.

Я потянулся за первым романом Долана: «Умри, смеясь!» Это было издание, вышедшее одновременно с премьерой фильма, с Томом Хэнксом и Зэкери Квинто на обложке; но, когда я протянул книгу миссис Долан, она превратилась… нет, не в первое издание. Не совсем. Скорее в некую фантазию о том, каким это первое издание могло бы быть. Обложку, кажется, рисовал Фрэнк Келли Фриэс, известный тогдашний иллюстратор: он изобразил солдата, содрогающегося от хохота, верхом на М-16, словно на детской деревянной лошадке. Настоящая обложка первого издания (я увидел ее позже) была очень похожа на эту, и рисовал ее действительно Фриэс, только там на заднем плане изображен еще второй солдат: он, истерически хохоча, жонглировал гранатами.

Миссис Долан недоуменно смотрела на обложку, с ценой «25 центов» в левом верхнем углу и девизом по нижнему краю: «Война — дело невеселое… но иногда можно умереть от смеха!» Вот она прочла имя автора — и вскинула взгляд на меня.

— Что это? Шутка?

Я молчал — просто не знал, что ответить. Миссис Долан смотрела на меня с застывшей улыбкой, в которой не было ни капли радости.

— Возьмите эту книгу, — сказал я наконец. — Она очень хороша. Одна из лучших у Брэда.

Она снова взглянула на обложку — и, когда опять подняла глаза, улыбка ее была холоднее льда.

— Вероятно, вы видите что-то забавное в том, чтобы предлагать мне книгу, написанную тезкой моего сына, — но, простите, мистер, у меня такое чувство, словно вы надо мной насмехаетесь. Наверное, я сама напросилась, когда начала лить слезы над «Шерлоком Холмсом». И все же некрасиво с вашей стороны. — С этими словами она бросила книгу на пол и двинулась к выходу.

— Мэм, — тихо окликнул я ее. — Я не смеюсь над вами. Не уходите! Подождите минутку!

Миссис Долан уже взялась за ручку двери, но, услышав мои слова, остановилась. Она была очень бледна.

— Ваш сын вернется домой