Путь домой - Гавриэль Савит
Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.
А где?
Что произошло?
Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость — смесь тины с навозом.
— Это еще не считая расходов на достойную свиту, — недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, — на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.
— Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно — побыть на виду?
Маммон вздохнул.
— Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.
— Как скажете, милорд, — отозвался дворецкий.
Маммон шумно откашлялся.
— Ну что там у нас еще?
Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.
— Мальчишка. И огонек в бутылке.
— Отлично, давай их сюда, — ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.
— Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. — До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?
— Нет, милорд, — ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. — Конечно, нет.
— Конечно, нет, — передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.
Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.
Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.
— Отлично, — произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.
Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.
Сердце у него колотилось. Неужели и его удел — попасть демону в глотку?
Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.
— Дворецкий! Ты слышишь?
Тот вскинул брови.
— Слышу что, милорд?
— Барабанную дробь. Бум-бум, бум-бум.
Йегуда-Лейб быстро опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Маммоном.
Дворецкий покачал головой.
— Ничего не слышу, милорд.
— Неважно, — и Маммон вернулся к своему кронциркулю.
И вновь остановился.
— Хм! Странно.
— О чем вы, милорд?
— Увеличение незначительное, но… — Маммон поменял очки и вгляделся в кронциркуль. — Ноготь длиннее, чем был минуту назад.
Глаза у него расширились.
— Длиннее? — удивился дворецкий. — Я не понимаю.
Зато Маммон понял. Он ухмыльнулся.
— Дворецкий!
— Слушаю, милорд.
— Планы меняются.
— Неужели? — удивился дворецкий.
Маммон осклабился, показав столько зубов, сколько Йегуда-Лейб еще не видел.
— О да! — сказал Маммон. — Мальчишка живой.
*
Часто повторяют, что ночь темнее всего перед рассветом. Это полное вранье. Темнее всего в самую полночь.
Вот что правда: если всплываешь из глубины, труднее всего дышать, когда ты почти у поверхности, а кладбище труднее всего выносить, когда приближаешься к миру живых.
Жабинск был уже близко, и демоны кишмя кишели.
Один вяло и медленно приближался сзади — громадная темная тень с человеческими очертаниями, в три раза выше самого высокого дерева, которое Блюме доводилось видеть; он широко шагал на длинных ногах и таращился на нее глазами, похожими на тусклые звезды.
Сгорбленная старушка с волосатыми подергивающимися пауками вместо рук при виде Лилит отступила на обочину, опустила глаза и сделала реверанс, но как только Лилит прошла, уставилась на Блюму своими блестящими, совершенно черными глазами. Блюме показалось, что старуха прячет усмешку.
Их становилось все больше и больше: стая гогочущих крылатых тварей; громадная змея, медленно скользящая по снегу; человек весь в язвах и нарывах, чья кожа трескалась и сочилась гноем при любом движении. И каждый оборачивался, чтобы взглянуть на Блюму.
Ей было очень неуютно. На что они таращатся?
Вокруг толпилось все больше и больше бесов — чешуя и когти, ропот и шепот. От страха у нее подкашивались ноги.
Несколько раз Блюме показалось, что ее дергают за волосы, и она провела рукой по голове — убедиться, что померещилось.
Все-все смотрят на нее. Почему они на нее смотрят?
Дело объяснялось просто: нервничая все сильнее, она прокусила губу до крови. А запах теплой крови привлекает демонов.
Шум все нарастал; там, где толпа была пореже, мелкие гоблины выли, орали, предлагали свои товары.
— Налетай! — вопили они. — Покупай!
Ни Лилит, ни лилины ни на миг не замедляли шагу, но Блюма ничего не могла поделать — вопли сами влетали в уши.
— Сюда! Продаю запах горных скал после долгого летнего дождя!
— Мелодия без начала и конца!
— А у меня крепкий сон!
— Налетай!
— Покупай!
Блюма замешкалась, но тонкий голосок одной из лилии шепнул ей в самое ухо:
— Не обращай внимания. Они слишком глупы для честной торговли. Да и чем им торговать? Одни воспоминания да враки.
— Воспоминания? — удивилась Блюма. — Как можно продавать воспоминания?
— Запросто, — фыркнула серая. — Подбираешь, когда они падают, а потом обмениваешь на что-нибудь ценное. В Дальнем Краю ненужные воспоминания — словно осенние листья, мертвецы легко их сбрасывают.
Блюма нервно ощупала плечи, одернула юбку: не обронила ли она что-нибудь?
— Да такие воспоминания и хранятся плохо, — добавила другая лилина. — Они успевают перезреть, пока попадут гоблинам в руки и дойдут до рынка, и быстро увядают.
— Тогда кому они нужны? — спросила Блюма.
— Ну демоны отчаянно хватаются за все, что добавит им сходства с людьми. Чем лучше скроешь свою истинную природу, чем приличнее выглядишь — тем проще заманивать людей в ловушку.
Блюма поежилась. Прямо перед ней на белом снегу розовели босые пятки Лилит.
Разнообразные демоны роились все гуще. Как река, вышедшая из берегов, устремились они на маленькое жабинское кладбище.
Если бы Блюма шла одна, ее унесло бы общим потоком, но путешествие с Лилит и ее сестрами имело свои преимущества: Лилит все знали и не без оснований опасались. Толпа расступалась, чтобы дать ей пройти.
Впрочем, из-за крови на губах Блюмы взгляды нечисти все чаще останавливались на ней.
Вскоре демоны начали перешептываться.
— Лилит! Госпожа Лилит! — воззвал демон с прилизанными волосами, окруженный гурьбой хихикающих спутников.
Лилит неторопливо оглянулась.
— Пропустите его.
Серые кошки расступились и впустили в круг вкрадчивого демона.
— Чего тебе, Велиал? — спросила Лилит, даже не взглянув на него.
— Должен сказать, вам этот наряд очень идет. Новый, да?
За спинами
