Путь домой - Гавриэль Савит
— Блюма, — тихо произнесла Лилит, не глядя на девочку.
Та растерялась. Разве она говорила, как ее зовут?
— Ты когда-нибудь была на свадьбе?
Блюма замешкалась с ответом, хотя могла бы просто сказать «нет».
— Думаю, тебе будет интересно, — продолжала Лилит. — Это весьма сильное колдовство.
— Колдовство?
— Двое не могут соединиться и при этом остаться собой без толики колдовства. Конечно, в наши дни это редко получается — обычно кто-нибудь из двоих теряет себя, но если все сделано правильно…
Лилит умолкла, она наклонилась, отыскивая дорогу по лунной тени.
Когда она вновь заговорила, то даже не дала себе труда обернуться.
— А что у тебя в кармане?
Блюма смешалась. Тяжелая и неподвижная ложка оттягивала карман юбки.
— П-простите, — пробормотала она.
Лилит впервые взглянула на Блюму в упор, и у той земля ушла из-под ног.
— За что?
Блюма не знала, что ответить.
Не сводя с нее немигающих глаз, Лилит подошла по снегу поближе, протянула тонкую руку и запустила пальцы в карман.
Блюма даже дышать забыла.
Лилит, улыбаясь, извлекла из Блюминого кармана ложку. Было что-то завораживающее и гармоничное в том, как демоница держала ложку: казалось, пальцы и ложка одинаково отражают лунный свет.
— Красиво, — задумчиво сказала она.
Может, это и есть ответ? Теперь ложка отстанет от Блюмы и перейдет к Лилит.
Блюму одновременно радовало, что ложка в руках у Лилит, и удручало, что сама она осталась без ложки. Что-то темное, непонятное поднималось у нее в груди. Ревность?
— Не терплю, когда холодное железо касается кожи, — сказала Лилит, — но это совсем другое — разом металл и не металл.
Она подняла ложку повыше, чтобы хорошенько рассмотреть, и брови у нее поползли вверх.
— Отражение, — сказала Блюма.
— Да, — кивнула Лилит и поднесла ложку, как зеркальце, к Блюминому лицу. — А ты что видишь?
Сперва ложка показала то, чего Блюма и ожидала, — пустынное кладбище, залитое лунным светом, но вскоре появилась и она сама, окруженная кошками.
У Блюмы кровь застыла в жилах.
В ложке отражался еще кто-то.
Старуха в черном, сгорбленная, скрюченная, с пустым взглядом, маячила у нее за спиной. И тянулась, чтобы схватить ее за волосы.
Блюма резко обернулась.
Никого кроме кошек.
Краем глаза она успела заметить, как ее отражение вздрагивает и поворачивается. Но она уже убедилась, что позади никого нет. Или там кто-то невидимый.
— Необычная вещь… — Лилит забрала ложку. — Древняя. Полагаю, это вообще не ложка.
Блюме стало не по себе.
— Почему вы так думаете?
Лилит посмотрела девочке прямо в лицо.
— Подозреваю, что…
Она поглядела по сторонам, остановила взгляд на маленьком гладком камешке на могильной плите, нагнулась за ним и, легко выпрямившись, подошла к Блюме.
— Смотри, — прошептала Лилит ей на ухо.
Она осторожно вложила ледяную ложку Блюме в руку, поместила в ложку камешек и обхватила девочку руками.
Копна темных волос касалась Блюминой щеки, и она ощутила себя маленьким камешком, угнездившимся в чаше холодных рук Лилит.
Ловко и уверенно Лилит перевернула ложку камешком вниз — а потом крутанула обратно. Блюма почувствовала, как ложка в ее руках дернулась, но такого результата все-таки не ожидала.
Камешек исчез — его не было ни в ложке, ни на белом снегу.
А пустая ложка не стала легче.
— Никогда раньше, — сказала Лилит, — мне не встречалась ложка, которая бы ела сама.
Она отодвинулась, ложка осталась у Блюмы.
— Ты очень теплая.
— Правда? — удивилась Блюма.
Ей вовсе так не казалось.
— Твои руки, все тело гораздо теплее, чем у меня. И сестры-лилины давным-давно уже не такие теплые.
Сердце у Блюмы учащенно билось.
— Ты еще жива.
Блюме стало страшно.
— А разве нет? — подняла брови Лилит.
Отвернулась и пошла дальше.
*
— И что за толк для меня, — пожал плечами Маммон, — болтаться на жабинском кладбище с прорвой докучных бесов и бесенят?
Маммон сидел на широченном троне, занимая лишь малую его часть. Он болтал ногами, не доставая до пола, и у него были три пары очков — одни на носу, другие под подбородком, третьи на лысине, которые он быстро менял, разглядывая свои новые приобретения.
Йегуду-Лейба — новейшее из этих приобретений ткнули туда же, усадив на краешек столика у возвышения. Дворецкий в бархатных штанах принес ему питье, похожее на густое теплое молоко.
У мальчика заурчало в животе. Когда он в последний раз что-то ел или пил? В горле внезапно пересохло. Вдобавок пахло питье необыкновенно приятно. Один глоток ведь его не убьет? Один маленький глоточек?
Однако тепловатый напиток оказался противным и затхлым на вкус, как зацветшая вода в пруду, — ни голод утолить, ни горло промочить.
Тем не менее он то и дело отпивал по глоточку, уж больно соблазнительным был запах.
Мало-помалу у него начала кружиться голова.
Что происходит? Где он? Что это за напиток?
— Но, милорд, ведь вы поедете не ради кладбищенской нечисти, — сказал дворецкий. — Просто подумайте, чего можно будет добиться, заполучив Ребе! Если удастся его соблазнить, ваша алчность распространится на всех его последователей. Может, заодно и богатствами из страны живых разживетесь. А захотите — оставите его себе, как ценный товар. Излишне говорить, сколь многие жаждут залучить к себе Ребе. Как вы думаете, какую цену он запросит?
Маммон вяло отмахнулся — глупости, мол, какие.
Он был занят кожаным мешочком, еще недавно ерзавшим по столику. Оказывается, в нем сидел крошечный англичанин во фраке и цилиндре. Как он там очутился — и вдобавок как ухитрился уменьшиться до размеров куриной ножки — оставалось неясным.
Но джентльмен был ужасно возмущен.
Он негодовал, когда Маммон выбил цилиндр у него из рук и рассеянно надел себе на большой палец как наперсток; негодовал, когда Маммон пришпилил его к столу, как пойманную бабочку; негодовал, когда Маммон деловито измерял обхват головы и размер от макушки до ботинок; он негодовал все яростней, когда мотался над оскаленной пастью Маммона, — тот держал его за ногу, а потом закинул в рот и зачавкал.
Покончив с этим, Маммон вновь обратил внимание на дворецкого.
— Естественно, нечисть не повод для поездки, — сказал он с жующим ртом. — Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.
Дворецкий покивал.
— О да, милорд.
— Фу, мерзость, — скривился жующий Маммон.
Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через
