Сэхсвет - Алишер Бекет
Кросс смотрел на будто помолодевшего на несколько лет Мэйтта. Законник говорил, прикрыв глаза, и улыбался, окунувшись в приятные воспоминания:
– А потом они вылупляются. И знаешь, Кросс, это очень красиво. Поверхность воды словно вскипает, когда тысячи и тысячи подёнок роем взлетают в воздух. Они похожи на разумные снежные хлопья, собравшиеся в стаю. Но и это не всё, это лишь субимаго. Через некоторое время, от пары минут до пары часов, они линяют ещё раз и вот тогда начинают свой первый и последний смертельный танец.
Кросс видел. Видел всё, о чём рассказывал ему Мэйтт, будто тот транслировал кино прямо ему в голову. Это и вправду было очень красиво. И немного грустно, когда подёнки, выполнив предначертанное, дождём планировали вниз.
– Так же и мы, – горько произнёс Мэйтт. – Колупаемся, ползаем, жрём… И только расправляем крылья – как уже пора умирать.
Кросс взглянул на законника. В широко раскрытых глазах Мэйтта плескался страх пополам со злостью.
– Не хочу… – прошептал он. – Не хочу так. Хочу остаться субимаго.
– Мэйтт… – Кросс не знал, что сказать, слова не шли на язык.
Но слова были уже не нужны. Мэйтт умер. Его остекленевшие глаза, не моргая, смотрели на Кросса.
Он опустил законнику веки.
– Прощай.
Наступила тишина, такая плотная, что она казалась осязаемой, будто уши заложило комками ваты. И только сейчас Кросс понял, что Старик не пришёл. И больше уже никогда не придёт.
Кросс вдруг пожалел, что у него с собой нет интокса.
Часть третья
Редимеры
Жизнь – это переход из одной формы в другую.
Жизнь этого мира есть материал для новой формы.
Лев Николаевич Толстой
Глава 19
Огромная червоточина разверзлась на самой окраине облака Оорта10. Пространство безмолвно стонало и ревело, безуспешно пытаясь затянуть исполинскую рану на своём теле. Но технологии оказались превыше «инстинктов» великой пустоты.
Высвободившаяся энергия практически моментально испарила случайно оказавшегося рядом ледяного гиганта. Сотни тысяч лет эта комета рассекала безвоздушные пространства космоса, видела зарождение человечества, его рассвет, могла стать свидетелем заката – и всего за несколько минут перестала существовать, столкнувшись с проявлением человеческого гения.
Кротовая нора выросла до невероятных, чудовищных размеров. В теории она могла бы поглотить и выбросить в другую часть Галактики всю Солнечную систему, но червоточина достигла порога Альтеры, и начался обратный процесс схлопывания, протекавший гораздо быстрее, чем рост. Всего несколько часов – и плоть пространства затянулась, оставив на месте раны миниатюрную чёрную дыру, испарившуюся за несколько минут, и крохотный, по меркам космоса, корабль.
Диск двухкилометрового диаметра нёс на борту ценный груз – троих людей, покоящихся в анабиозных камерах. Польза этих камер была неоценима: по субъективному времени путешествие сквозь червоточину занимало десятки лет, и лишь мгновения – по объективному.
Однако «груз» был ценен не сам по себе – куда ценнее была информация, которую несли эти люди.
Автоматика звездолёта, убедившись, что переход завершён, приступила к торможению, выбрасывая плазменные струи из сопел. Неподвижно (насколько это слово применимо к космосу) зависнув в расчётной точке прибытия, корабль начал подготовку к пробуждению экипажа: внутренние помещения наполнялись воздухом, подавалось питание на ключевые энергоузлы, и, что самое важное, нагревалась вода. После двадцати шести лет сна в анабиозе нет ничего приятнее тёплого душа. Маленькие радости бессмертной жизни.
* * *
Максим Грановьев, капитан экипажа дальней разведки, пробуждался ото сна. Пробуждался нехотя, ибо вторую радость жизни – сон в анабиозе – удавалось испытать нечасто.
Громкий крик боли резанул по ушам, отвыкшим воспринимать звуки. Максиму только предстояло заново научиться слышать, видеть, разговаривать, – и сделать это нужно было в кратчайшие сроки.
Вопль не смолкал ни на секунду. Максим открыл глаза и тут же сощурился – даже полумрак анабиозного отсека резал ослабевшее зрение. Нащупав края камеры холодными пальцами, он приподнялся и попытался осмотреться. Хруст в суставах убедил его делать это не так резво.
Совладав наконец с шеей, Максим повернул голову направо и встретился с испуганным взглядом Алана – корабельного техника. Тот беззвучно шевелил губами. Видимо, поняв, что так дело не пойдёт, Алан покивал за спину Максима, откуда и доносился непрекращающийся вой, в который уже вплетались полуосмысленные слова:
– Ы…н! Ай…н!
Максим посмотрел налево. Камера Жевалье была открыта, а сам он уже сидел, хватался за голову руками с такой силой, что казалось, будто он хочет раздавить её, лишь бы не чувствовать того, что происходило внутри, – и не переставая орал.
Стараясь действовать аккуратно, Максим приподнялся на руках, вцепившись в стенки камеры. Несколько раз срывался, но в итоге встал на ноги. С трудом ступил на твёрдый пол отсека и на негнущихся, ватных ногах попытался сделать первые шаги. Получилось весьма неплохо. Если бы ещё это происходило в полной тишине…
Крик был таким громким, что казался нереальным, и прерывался лишь на редкие слова:
– Айон! Дайте айон!
Максим доковылял до контейнера, находящегося в стене между камерами. Он всё лучше и лучше управлялся с телом, но пока недостаточно хорошо – вытащив из контейнера ингалятор, Максим повалился навзничь, едва не приложившись затылком об пол. Силы покинули тело. Максим швырнул ингалятор, надеясь, что Жевалье его поймает и заткнётся.
Так и получилось. Ингалятор ударился в грудь младшему члену Совета Вечности и упал на дно камеры. Жевалье сполз вслед за баллончиком, лихорадочно шаря руками, и через секунду раздался шипящий звук – айон покидал ёмкость. Наступила благословенная тишина, сопровождающаяся лишь всхлипами облегчения Жевалье. Он приложился к ингалятору ещё два раза.
На кой чёрт вдыхать три раза?
В контейнерах, хранимых как раз на такой случай, содержался настоящий айон, не фабричный, и одного вдоха было вполне достаточно. С другой стороны, именно Жевалье на бумаге являлся хозяином корабля, и всё имущество принадлежало ему.
Ладно, отчитываться будешь сам.
Алан помог Максиму подняться. Максим жестами дал понять, что твёрдо стоит на ногах и падать не собирается. Кивнув, техник подошёл к камере Жевалье и изучил показания монитора. Удивлённо вскинув брови, Алан повернулся к Максиму и снова попытался что-то сказать, но из горла вырвался только тихий свист. Махнув рукой, Алан поднял вверх большой палец и отправился в душевую.
Максим вздохнул. Этот маленький эпизод мог закончиться совсем по-другому. Но обошлось.
Сделав знак «ОК» ошалевшему
