Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

Она легла, глядя в чёрный потолок, и впервые чётко увидела перед собой не просто отдельные дни, а дорогу.

Не очень длинную, но плотную.

Там был новый колодец. Баня. Нужник, который больше никого не съест. Мыло, как новая валюта доверия. И люди, которые будут меньше умирать от глупости.

А ещё — воевода, который пока раздражал, но уже не казался чужим зверем; Пелагея, которая молилась за неё; Илья, который выжил; и даже Марфа, которая, может быть, однажды перестанет кричать, а научится просто жить.

«Пятнадцать глав, — усмехнулась про себя часть её, которая привыкла считать истории, — не так много. Надо успеть. Надо не растечься мылом по деревне. Но и не торопиться так, чтобы люди не успели привыкнуть дышать».

Сон подкрался, как всегда в этой деревне, не резко, а тихими шагами по половицам. И когда он накрыл её, где-то на самом краю сознания мелькнула мысль:

«Ну что, фельдшер. Ты хотела сказку? Получай. Только сказка эта не про бал и туфельку. Она про мыло, воду и упрямую бабу, которая решила, что смерть — это не развлечение, а крайний случай».

И где-то в темноте, может быть, даже Бог усмехнулся: редко кто из его людей так яростно отстаивал право на жизнь при помощи кипятка и зелёнки.

Но если уж такая нашлась — грех было не посмотреть, что из этого выйдет.

Глава 9

Глава 9

…в которой новая вода становится святыней, простуды — полигоном для великих экспериментов, а воевода случайно оказывается под одеялом вместе с кастрюлей

Первый ковш из нового колодца вытащили под присмотром половины деревни, батюшки, воеводы, трёх кур, одного кота и двух ворон, которые сидели на ближайшей берёзе и явно ждали зрелища.

Мужики стояли кругом, как на военном совете. Староста держался за ворот кафтанa, будто его вот-вот назначат ответственным за всё, что пойдёт не так. Бабы толпились с другой стороны, расталкивая друг друга локтями и прижимая к себе детей.

— Осторожно, — серьёзно сказала Милана. — Если первый ковш будет слишком мутный, я обижусь и уйду в лес. К медведям. Они, по крайней мере, не ноют, что «деды так не делали».

Степан сморщился, но верёвку крутил аккуратно. Новое срубленное кольцо колодца выглядело бодро: свежий дуб, плотная сборка, вокруг — вычищенный круг земли, чтобы ни грязи, ни навоза, ни лягушки.

Вёдра коснулись воды с мягким всплеском. Все разом дёрнулись, будто ожидали, что оттуда вылезет нечисть и заявит права собственности.

— Тяни, — спокойно велел Добрыня.

Ковш подняли. Вода в нём была прозрачной — настолько, насколько могла быть в деревне XVII века: светлая, прохладная, без зелёных нитей и плавающей щепы. В ней отражалось небо, кусочек крыши и, если приглядеться, чрезвычайно подозрительное лицо Миланы.

— Вот, — удовлетворённо сказала она. — Бог не обидел. Дальше — дело рук человеческих и одного очень занудного фельдшера.

— Кто это? — шепнула Пелагея соседке.

— Это твоя маменька, — вздохнула Домна. — Сама про себя говорит.

Батюшка откашлялся, перекрестил новый колодец:

— Благослови, Господи, водицу сию, дабы служила она людям во здравие, а не во грех. И дабы не бросали в неё ни тряпий, ни… — он запнулся, идущий по кругу смешок подсказал, что все поняли, — ни того, что в лесу оставляют.

— Аминь, — громко сказала Милана. — Особенно последнему.

— Мы что, теперь к старому колодцу вообще не ходим? — нерешительно спросил кто-то из мужиков.

— Ходить можно, — милостиво ответила Милана. — Смотреть — тоже. Плакать рядом — сколько влезет. Но пить оттуда буду разве что вас самих, если снова туда полезете.

Мужики заулыбались, но староста всё равно спросил, как положено:

— Ну, воевода? Скажешь слово?

Добрыня помолчал. Посмотрел сначала на воду, потом на людей, потом — на Милану. Она стояла, сложив руки, как женщина, которая без колебаний ляжет поперёк бревна, если кто-то попытается мыть в новом колодце сапоги.

— Скажу, — медленно произнёс он. — Коли уж вы выкопали эту яму и налили туда чистой воды, будете теперь пить отсюда. Старый колодец отныне — запасной. А кто тряпку тут выполоскать посмеет — того лично заставлю неделю лошадей поить. Из ведра. Без ковша.

— Да ладно чего, воевода, — пробормотал Семён. — Не так страшно…

— Из ведра, — повторил Добрыня, прищурясь. — В котором до того ты сам ноги мыл.

Семён задохнулся:

— Вот это… да! Понял. Не буду!

* * *

Новая вода вошла в деревенский обиход удивительно быстро. Сначала осторожно: бабы приходили с двумя вёдрами — одно к старому, одно к новому, «чтоб не забыть вкус предков». Но через пару дней стали посматривать на мутную жижу у старого сруба с подозрением: то ли привыкли к светлой, то ли шёпоты про «невидимых гадов» сделали своё дело.

— Баарыня, — шептала Улита, — а правда… в старом колодце черти воду портят?

— Черти — это вы, когда туда тряпки полощете, — отрезала Милана. — А вода просто мстит.

Жизнь продолжалась. Вода — водой, а сопли сами себя не высморкают.

* * *

Первыми простудились дети.

Оно и неудивительно: бегают босиком по холодной земле, воду новой радости ради пробуют прямо из ведра, потом лезут в тень. Вечером приходят к матерям с красными носами, горячими ушками и глазёнками, в которых написано: «нам плохо, но если нас будут лечить вкусным мёдом, мы согласны».

В избу знахарок влетела женщина с двойней на руках — два одинаковых курносых лица, синхронно сопящих.

— Баарыня, матушка, выручай! — заголосила она. — Оба горят, оба чихают, ночами скрипят, как телега! Я уж им и грудь смолой тёрла, и лук на печь клала, и под образа ставила — не берёт ничто!

Милана, которая как раз объясняла Акулине, почему мазь для геморроя не надо хранить рядом с мазью от мозолей («один промах — и у человека новая вера в чудеса»), обернулась на крик:

— Так, спокойно. Им не сто лет, чтобы от простуды умирать. Посмотрим.

Она по очереди приложила ладонь к лбам мальцов. Жар — не жуткий, но устойчивый. Носы заложены, горло, скорее всего, красное, глаза слезятся. Классика жанра.

— Как зовут? — спросила, уже на автомате.

— Севастьян и Прокопий, — гордо отрапортовала мать.

— Прекрасно, — кивнула Милана. — Будем