Вторичка - Эра Думер

мне, а донышко – на макете, которая восторженно захлопала в ладоши. Она спросила ничтоже сумняшеся:

– У тебя была близость с парнем?

«Ах ты маленькая змея…» – Я стиснула кулаки, игнорируя белоснежное пятно, зовущееся Яном, напротив. Наверняка смотрит в упор, выводя на чистую воду. Что ж, уговор дороже чести, что вынудило меня буркнуть:

– Нет.

Я торопливо потянулась к бутылочке, но бог перехватил руку за запястье – бережно, но настойчиво. Мой взгляд, брошенный на него, сквозил страхом, что тема девственности начнет развиваться и выходить за рамки нормы.

– Ян – модератор, – вставила свои непрошенные копейки Ди. – Он имеет право расширить мой вопрос.

Я саркастически улыбнулась девушке:

– Спасибо за напоминание, Дианочка.

Ян наклонился в соблазнительной позе, не выпуская моих подрагивающих от чувств рук, и допросил:

– А целовалась? Хотя бы и со своим бойцом ММА.

– Ого!.. – Ди потрясла ладонью у шеи, остудив метафорический пыл. – Вера предпочитает качков, и подумать не могла!

«Идеальный выстрел, – быстро проанализировала я. – Теперь Диана тоже поверила в миф».

Но отвечать стоило честно, чтобы не нарушать правил, которые прописала собственноручно. Я ответила, прямо заглянув в лазурные глаза:

– Нет, Ян, не целовалась. Еще вопросы?

Мне казалось, я составила о себе антирекламу. Хуже нецелованной девочки для мастера любовных походов и не выдумаешь.

– Миленько, Иголочка. – Ян отстранился, оставаясь очень довольным. – Спасибо за прямоту.

Я сделала следующий ход. Вновь увидела горлышко, только на сей раз роль вопрошающего досталась Яну: кто бы сомневался, раз судьба издевается, то пусть доводит это до конца. Сейчас ведь наверняка понесет околесицу – про влюбленности или иные смущающие вещи… Но напарник спросил:

– О чем ты сожалеешь?

Желудок отозвался болезненным спазмом, а в горле образовался ком, который, как ни силься, я не могла сглотнуть.

«Вер! Куда ты?.. Мы же мороженое не доели…»

– Патологоанатомы сказали, – произнесла я, слыша свой пустой голос со стороны, – что у папы была киста в мозгу. Он мучился головными болями, но мы с мамой спускали симптомы на тормозах. За день до армагеддона я взбунтовалась против заботливого отца и шлялась всю ночь… а когда вернулась, папа был мертв, потому что никто не оказал ему помощь. Сожалею? Нет. Я презираю себя за это. Ненавижу сильно-пресильно. Когда Ян рассказал про этажи, рубильники и «вторичку», с моих плеч, на которых, как у атланта, держался весь иллюзорный мир, упал груз. Планета укатилась в тартарары – да и в пекло ее. Мне было все равно, что случится со мной. И нет, – колкий взор выстрелил в напарника, – я не психопатка. До смерти отца я была «живой» и немножко взбалмошной. А после – погибла вместе с остальным белым светом. Ян, пусть ваши черные риэлторы распродадут Землю по кусочкам, как чертов праздничный пирог! Я потерплю неудобства. Главное, чтобы вы не забыли утилизировать меня в финале.

Замолчав, украдкой выдохнула: раз говорила, значит, в этом было зерно правды, хоть мне и казалось, что язык болтал в отрыве от тела. Похоже я угодила в расставленные собственными руками капканы откровенной психологической игры. Как легко и непринужденно лилась моя речь, точно я вела радиоэфир, а не дружескую забаву. Теперь они смотрели на меня, мои друзья, с жалостью, которую я не стремилась навлечь на себя, как и Ян, наверное, не стремился вызвать своей биографией мое сочувствие. Но, в отличие от Ди, не была настолько сильной, чтобы заявить миру о том, кто я есть. Папа ведь не просто сыграл в ящик, а погиб из-за меня.

Пока бог собирался с ответом, макет сочувственно погладила мою сжатую в кулаке кисть:

– Вера, ты очень сильная! Не позволяй чувству вины верховодить тобой. Когда мы встретились, ты была… – девушка робко улыбнулась. – Настоящей богиней. Не Мать, а ты. Боролась за то, что дорого тебе. За того, кого ты любишь. Это ошибка, никто не спорит, но в масштабной трагедии ты не повинна…

Я окатила куклу градом искр, которые метали мои глаза, и она испуганно отдернула руку.

– Теперь понятно, по каким заповедям ты живешь, Диана. Прощаешь саму себя, даже тогда, когда виновна в чьей-то смерти. На следующий день после чуда, которое я выгрызала, ты хохочешь и играешь в бирюльки! – Я указала на Яна, и он недовольно сощурил глаза. – Ты думаешь, что это шутка, а это чья-то жизнь. Тебе невдомек, что ты не в своем сельском драмкружке. Это реальная жизнь, здесь все по-настоящему. – Я цинично хмыкнула, смотря на опущенные накрашенные ресницы и подрагивающую губу. Ее реакция распаляла меня. – Что, правда глаза колет? А когда подыхают по твоей вине? Когда живешь с грузом – в свои, черт возьми, жалкие пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет! Что же ты плачешь, дурочка? Что…

– Прекрати, – осадил Ян. Глаза, как у Дайеса Лебье, обдали меня арктической стужей, охлаждая мой пыл. – У тебя просто кризис Третьего этажа. Твоя боль неописуема – и я хочу, чтобы ты была откровенна со мной, – но она не дает тебе права срываться на тех, кто напоминает тебе себя.

Красная, как свекла, Ди зарыдала на его плече, чем вызвала еще пущий гнев, о котором впоследствии пожалею. Они оба правы – я выплеснула скопившуюся ярость на саму себя в лице несчастного макета. Ее история обнажала моего внутреннего равнодушного свидетеля папиной кончины. Диана, в отличие от меня, сопереживала и оказала посильную поддержку спасению напарника. Но меня было уже не остановить: речь летела лавиной с горы низменных эмоций. Я с вызовом заглянула Яну в прозрачные, как вода в декоративном саду его воспитателей, глаза:

– Чья бы собака лаяла. Знаешь, бытует мнение, что самовлюбленных нарциссов, вроде тебя, просто недолюбили в детстве.

Айсберг, сковавший мое нутро, разрушился от кипящего выстрела гейзера. Я накрыла губы ладонью, запихивая в рот непрошенные слова. Зачем я это выпалила? Ведь кому, как не мне, известно о всей его подноготной! Ди прервала рыдания. Пунцовая от гнева, она забыла о своем горе, встала и схватила Яна за запястье.

– Ну все, юная леди, – вскинула подбородок макет. – Ты грязно рубишься в «бутылочку»! Как модератор, я дисквалифицирую тебя. Пойдем, Янчик, – девушка потянула подвисшего бога, на которого я боялась взглянуть. Не издав звука, он встал. – Подумай над своим поведением, Вера. И знай, – обернулась она в проходе и посмотрела жалостливо, – что нам безумно жаль, что ты пережила это все в одиночестве. Мы пытаемся заменить тебе семью, если ты и сама готова впустить нас в свое сердце. Правда.

– Мы будем неподалеку, Иголочка, – в голосе Яна – профессионально наработанный штиль,