Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер

Отхожее место ничем не отличается от сотен других: дыра в полу, вездесущие мухи. Умбру больше не тревожат запахи. Только бинты на руках мешают, но и с ними она кое-как справляется.

Голова не кружится; глоток свежего воздуха и прикосновение солнца заставляют болезнь отступить на шаг, спрятаться в тени.

Ей нравится эта мысль, и, когда Умбра выходит, первым делом просит доктора:

– Можно… я побуду здесь ещё? Снаружи.

Он соглашается. Придвигает скамью ближе к стене дома, чтобы Умбра могла опереться спиной и затылком, вытянуть ноги в чужих туфлях. Покрутить коленками, разминая суставы, потрескивающие, как сухие поленья в костре. Умбра всегда была худощавой, но в меру. Теперь же эти ноги, выглядывающие из-под платья, кажутся чужими. Палочки-спички. Ветки, из которых выпили все соки.

Она щурится и поднимает голову. Лучше смотреть вверх – на небо.

Доктор садится на другой край скамьи. Их разделяет ширина окна, заколоченного досками, и пропасть невысказанных слов.

– Вы знаете, сколько это длится, мон Луас? – спрашивает она легко, насколько это возможно. Тяжесть из груди ушла: больше не обязательно шептать, боясь не быть услышанной.

– От недели до трёх. Бывает по-разному. У болезни четыре стадии. Ты действительно хочешь знать?

Она кивает.

– А потом вы расскажете о чём обещали. И ещё про этот дом. Про то, что снаружи… Вы ведь ходите в город?

Умбра надеется, что ей хватит сил дослушать до конца и не уснуть, как в прошлый раз.

– Значит, по порядку. – Доктор разминает шею. Заметно, что костюм и маска причиняют ему неудобство, но жизнь стоит дороже, с этим никто не спорит. – Не углубляясь в происхождение возбудителя, занесённого на Окраину первыми колонистами, скажу, что «миножья хворь», как её называют в народе, чрезвычайно заразна и быстро прогрессирует. Передаётся при контакте и воздушно-капельным путём. Поражает, в первую очередь, иммунную систему. Это приводит к нарушению функций: организм атакует собственные ткани…

– Поэтому говорят, что хворь сжирает изнутри? – Она всё ещё медленно шевелит губами, но стремится увидеть суть за сложными имперскими словами.

– Фактически именно это и происходит. На первой стадии наблюдается покраснение кожных покровов, зуд, повышение температуры тела вплоть до лихорадки… Всё то, что происходит с тобой. – Линзы очков обращаются к ней. – Можешь меня ненавидеть, Умбра, но я скажу одну вещь… Скажу, что это хорошо.

– Как это?.. – Удивляться не выходит. Только слушать.

– Процесс протекает типично, без отклонений, а значит, дальнейшие повороты можно предсказать. У тебя молодой организм, крепкий. Нет сопутствующих заболеваний, из-за которых определённый пласт населения не доживает до финальной стадии.

– Вы очень умны, доктор Луас. – Она прикрывает глаза. – Я не такая.

– Хочешь спать?

– Нет, я слушаю.

– Что же… Постараюсь донести мысль проще. Общение в профессиональных кругах оставляет свой отпечаток. Чем дольше ты держишься, тем выше шансы. Когда вернёмся в дом, выпьешь лекарство. Будем наблюдать.

– Снова настойка?

– Нет, народная медицина себя не оправдала. Признаюсь, небольшая надежда – хотя бы на ослабление симптомов – у меня была. Тамерийцы всегда интриговали меня. Их методы… весьма нетривиальны.

– Я не знаю этого слова.

– Необычны. Чужды, как их таинственный бог.

– Религию вы тоже изучаете?

– Не совсем. Верования и ритуалы та-мери всегда интересовали меня, особенно целительские… и те, что связаны с загробным миром, но я не специалист.

– Вы верующий человек, доктор?

Отчего-то ей важно услышать ответ, но Луас молчит. Минуты текут одна за другой, как песок сквозь пальцы, и Умбре в голову приходит совершенно дикая, смешная мысль, простая, как два медных хола. Время – и есть болезнь. Самая страшная из всех. Неумолимая. Вечная. Его привыкли называть лекарством, врачующим сердечные раны, но разве не верно обратное? Время разрушает всё, до чего дотрагивается. Дома, людей, моря и континенты… Говорят, что Окраинная Цепь была некогда великой землёй та-мери, по размеру лишь немногим уступающей Велардской империи.

Время не делает исключений, не знает жалости и не отвечает на просьбы. Оно просто идёт. Шаг за шагом, минута за минутой. Дни превращаются месяцы. Месяцы – в сезоны. Рассвет, Зенит, Закат и Полночь – так имперцы называют времена года. В природе всё циклично. Рождается, цветёт, приносит плоды и умирает. Чем отличается человек? Ничем. Тело – совершенный, казалось бы, механизм природы, изнашивается, стареет, ломается…

Самое страшное – когда до срока. Когда ещё жить и жить.

– Я человек науки, – произносит Луас наконец. Его низкий голос оживляется. – У меня есть система ценностей, не без этого. Есть идея. Есть мечта, за которой я иду. Но веру в Истинных и церковные догматы я оставляю другим. Предвосхищая дальнейшие вопросы: нет, я не верю, что боль очищает человека. Ставит его над кем-то. Не боль переводит нас на другую ступень бытия, а воля – сознательный выбор.

Теперь уже молчит Умбра. Пытается осознать. Мучительно шевелит пальцами на забинтованных ногах, борется с зудом.

– Я снова говорил заумно?

– Есть немного, – признаётся она, – но это ничего. Вы знаете, какая она, следующая «ступень»?

– Этот разговор стоит вести за кафедрой. – Луас тоже вытягивает ноги, опуская каблуки ботинок в подсохшую грязь. Ему, должно быть, жарко. – Где-нибудь на философском факультете. Из тебя вышла бы отличная студентка. Жаль, что всё сложилось именно так… Но ты ведь о другом хотела узнать?

– Да. Что будет на второй стадии?

– Некроз. Инфекция приводит к воспалению. Кожная сыпь со временем превращается в язвы. Далее – выпадают волосы и зубы. На четвёртой – и последней – стадии болезнь поражает мозг. Насколько мне известно, пациентов, теряющих человеческий облик и способность ясно мыслить, здесь называют «бессловесными». Как я и говорил, не все доживают до финальных трансформаций. Поражение внутренних органов происходит предположительно на третьем этапе: чтобы говорить со стопроцентной уверенностью, необходимы лабораторные исследования или…

– Что? – спрашивает она после затянувшейся паузы.

– Ты понимаешь, Умбра. Вскрытие. В месте вроде Клифа у меня связаны руки. Здесь нет необходимых медикаментов, грамотных специалистов, инструментов, доступных в столице… Ничего. Это делает вспышку болезни вдвойне опасной. Непрогнозируемой. Я вынужден действовать наугад.

– Я у вас одна?

Умбра не произносит слово «подопытная», но оно подразумевается само собой.

– Да.

– Что будет после? – Она позволяет себе эту дерзость. – Когда добьётесь успеха?

– Ты будешь жить.

– А другие?

– Теоретически, твоя кровь может послужить для создания вакцины. Практически – я не обладаю возможностью её создать. – Пальцами в перчатке он потирает лоб. – Здесь царит проклятый древний век. Не люди, а тупоголовое стадо, нарушающее запреты. Будто не понимают, что тем самым подписывают себе смертный приговор. Прости, я не должен…

– Без обид,