Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер

– Ясно, – отзывается Умбра, – тогда пойду.

– Эй, мона! – долетает окрик Карпа. – Возвращайся скорей! Твой храбрый сквайр отвоевал печенье.

– Обязательно! – Она машет им рукой.

Ёршик продолжает дурачиться, не давая Горчаку отряхнуть многострадальный колпак. По земле рассыпаны орехи и подтаявшие конфеты из жжёного сахара.

Ветер доносит цветочный запах. Умбра ныряет под ожерелье из бумажных гирлянд, натянутых между рядами. Торговцы рассыпаются в лестных словах, предлагая мужчинам букеты для девушек и жён, их спутницам – тонкие шарфики и украшения для волос, с такими же цветами, только искусственными, а детям – самодельные игрушки и леденцы, спрос на которые не кончается.

Малыши плещутся в струях фонтана. Умбра высматривает в толпе знакомое лицо, ожидая увидеть Осинку, как и всегда, сидящей на каменном бортике, с двухцветными кодолами на деревянной доске. Но Эулы нет, и Умбра двигается дальше. На неё налетают прохожие: кто-то извиняется, кто-то слишком спешит, чтобы обернуться. Каким-то чудом у Карпа получалось лучше…

– Ты пришла.

Скат не подаёт ей руку в галантном жесте, просто берёт за пальцы и ведёт за собой. Он сегодня без капюшона: лучи солнца целуют чёрные пряди. Умбра забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза. Она так соскучилась.

– Сом передал, что ты меня ищешь.

– Да.

– Зачем?

Он не сбавляет шага, и Умбра с ужасом понимает, что они идут к шатру провидицы, стоящему на углу площади.

– Пожалуйста, – пятки туфель упираются в камень, – давай пойдём в другое место. Не обязательно к набережной, смотреть на артистов вместе с остальными… Куда захочешь!

– Тебе страшно? – спрашивает он чужим голосом. Жёстко, почти грубо. Пальцы на запястье сжимаются тисками.

– Да! Какой овод тебя укусил? – Она морщится, тянет руку на себя. – Отпусти!

Скат качает головой.

– Больше не отпущу. Мы пойдём туда вместе.

На его смуглом лице не отражается ни тени чувств: ни мягкой полуулыбки, которой он всегда встречал Умбру, ни тревоги или предвкушения. Он идёт в шатёр, будто не по собственной воле – как ярмарочная кукла, марионетка, управляемая кем-то другим.

– Скат… – Она мягко касается его щеки, волос, но он отталкивает руку.

– Нужно спешить. У нас почти нет времени.

Умбра сжимает зубы, чувствуя острую боль – от виска до затылка, будто голову раскалывает надвое, как спелую тыкву. Время. В конце концов, всё возвращается к нему.

Она позволяет увести себя под полог, где нет солнечного света, где стихают смех и голоса – остаётся сумрак, и знакомый дым благовоний стелется между стенами из плотной ткани.

– Киа ора, беглянка, – говорит темнота, и Умбра качает в ответ головой.

– Тебя больше нет, ты умерла. Хаэре, не мучай меня больше.

– Ты привыкла бегать, но от судьбы не скрыться.

– Я попробую.

– Глупая, – доносится из глубины шатра детский голос, – какая же ты глупая!

– Прости меня, – говорит Умбра, сама не зная, к кому именно обращаясь. К умершей подруге, к девочке, которой хотела подарить забвение, или Скату, которого не встретила на мосту – не успела.

– Возвращайся.

Пальцы отпускают запястье. Становится пусто и свободно. Холодно. Скат повторяет это слово – опять и опять, – но теперь Умбра должна вернуться к кому-то другому.

– Пожалуйста, – просит она беззвучно, одними губами, – не бросай меня.

Горло сжимается от близких слёз: горячо и солоно.

Шатёр пропадает, а вместе с ним и тьма. И Скат, которому она не сказала о главном.

Уже не скажет.

☽ ✶ ☾

Свет. Подвальные стены и роспись трещин. Холод. Озноб. Колючие прикосновения одеяла.

Она не понимает, что затекло на этот раз. Кажется, всё тело. Руки и ноги будто превратились в верёвки – мокрые и тяжёлые, – которые постирали в горячей воде и теперь отжимают, прежде чем развесить. Боль не собрана в одном месте, а растекается под кожей. Жилы и мышцы тянет, суставы выкручивает.

Умбра с хрипом втягивает воздух. Начинает кашлять. Через минуту её рвёт горькой желчью и выпитым отваром. Тело не приняло лечения. Не понравилось ему, горячему, дрожащему от лихорадки, что поят непонятно чем.

Медленно, будто столетняя старуха, Умбра поднимается с кровати. Умывается водой из кувшина и полощет рот. Со странным ощущением трогает зуб кончиком языка: неужели шатается? Только этого не хватало.

Она поднимается по лестнице и стучит кольцом по крышке люка.

Не дождавшись ответа, сворачивает испачканную простыню и оставляет в углу. Воды, чтобы постирать, всё равно не хватит.

Заворачиваясь в кокон из одеяла, она ощущает себя странной гусеницей, которая, чтобы превратиться в бабочку, должна себя переварить. Дикая мысль, но Умбре отчего-то нравится. Наверное, потому что бабочки красивые. У них есть крылья. Каллима взяла себе имя в честь тропической бабочки: по её рассказам, они водились на острове Слоновой Кости и приносили удачу отважным путешественникам, которые их видели. Редкие и оттого ещё более красивые. Живущие один день.

Скат побывал на многих островах: он видел цветущие джунгли, и древние храмы, и чудеса Талифы… Умбра ему завидует по-доброму. Самую малость.

Она чувствует, как металл холодит щёку: в кожу впивается медная серьга. Вторая теперь принадлежит Скату: он касается её бережно – на удачу.

Умбра делает вдох – свободно, полной грудью – и, расправляя крылья, улетает прочь.

☽ ✶ ☾

Башня маяка стоит на мысе Ветров – кривая и безобразная, вросшая корнями в скалы, окружающие Город. Солнце уходит ко дну, захлёбываясь в объятиях волн, и перья облаков глотает сумрак.

У подножия башни сидят двое. В её рыжие косы закат вплетает искры. В его тёмных волосах виднеются звёзды.

Между ними, на белом, как соль, песке, лежит жемчужина. Для неё – бронзовая, с золотистыми прожилками. Для него – ярко-алая, хищно блестящая в свете луны.

Земля вздыхает. Башня вздрагивает вместе с ней – от основания до кончика шпиля. Того и гляди упадёт: рухнут стены, обратятся в пыль и каменную крошку.

Оба ждут. Смотрят друг другу в глаза.

– Видишь те зубцы? – говорит он. – Слева, над смотровой площадкой, чуть скошенные. Свет стекает по ним до самого карниза, заглядывает в окна, остаётся утром росой на кирпичном боку…

«Утром».

– Подождёшь со мной? – просит она.

Он молчит. Море бросает пену на берег и слизывает время. Всё, что у них осталось, – эта ночь. Никто не спешит поднять жемчужину и присвоить себе. Что в одних руках – надежда, в других станет отчаянием. Гибелью.

– Тебе не жаль?

– А тебе?

Они больше не Скат и Умбра – так звали их когда-то в прежней жизни. До конца осталось совсем немного – и они вспоминают. Память тоже скоро исчезнет. Маяк рухнет, а вместе с