Граница нормальности - Цогто Валерьевич Жигмытов

и ни при чем, но я-то чувствую – он тут ещё как при чём.

Ко мне подходят двое, крепко хватают и тащат в зал. На мертвую брюнетку я стараюсь не пялиться, а особенно на её синий язык, свисающий по щеке, хочу отстраниться, но хрен там – сажают меня прямо на её ноги, на диван. Все пятеро гадов в комнате. Тесно. На компьютере открыта папка с моими фотографиями.

Главный гад говорит:

– Тот, кто был сегодня утром, есть на этих фотографиях?

Несколько секунд мне позволено подумать, но потом семитовидный бьёт меня ладонями по ушам.

Я киваю.

– Хорошо, – говорит гад. – Здесь?

«Семейные». Мотаю головой.

– Здесь?

«Друзья». Нет.

«Коллеги» – нет, «разное» – нет, «Роддом» – нет, «Тачки», «Праздники» – нет.

«Старьё».

Киваю.

Гад открывает папку и начинает проматывать фотографии, одну за другой, следя за мной.

Гриша всё не попадается.

– Не бойся, мы тебя не убьем, – говорит он тем временем. – Ты просто потерпевший, один из многих. А эта – служила ему, и получила своё.

Вдруг что-то меняется в комнате. Все, включая и гада, смотрят мимо меня. Наташа любила меня так разыгрывать, терпеть блин не могу. Но сейчас, похоже, не разыгрывают.

Слегка поворачиваю голову – горло болит страшно – и вижу Гришу Лаптя.

Собственно.

Он стоит в дверях с видом совершенно бытовым. Так опоздавший на полузнакомую гулянку человек застревает в дверях комнаты с гостями.

– Общий привет, – небрежно говорит он.

Дальше всё происходит очень и очень быстро, а возможно, даже одновременно.

Одновременно все пятеро гадов бросаются на него, причем двое – через меня, и одновременно – не знаю как, не спрашивайте, – Гриша кидается навстречу всем пятерым. Так-то он дерется плохо. Однажды мы с ним сцепились с какими-то студентами на остановке поздно вечером. Студенты отпинали нас безо всякого труда, разбили мне плеер и расквасили ему лицо. Помню, что больше всего поразился я не тому факту, что нас избили, а тому, что Гриша, как маленький ребенок, прорыдал всю дорогу до его дома, до которого пришлось переть пешком.

Но сейчас всё было по-другому. В тесном зале двухкомнатной квартиры в ипотечной новостройке Гриша принимал нападающего всем телом, одновременно с легкостью уворачиваясь от остальных, прижимал его к себе на мгновение и отбрасывал от себя – уже мёртвого.

Первый.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

И главный гад.

Всё.

Одну секунду он оглядывает врагов, чьи трупы усеяли пол моей квартиры, одну секунду он с легким сожалением смотрит на брюнетку, и одну долгую секунду он смотрит на меня ничего не выражающим янтарным взглядом.

И тут я, кажется, понимаю.

Тот, кто дремлет в реке.

Я ору, я кричу, я булькаю и сиплю.

Что ты сделал с Гришей, сукин сын, кричу я, но только хрип, хрип, и горло будто снова режут удавкой. Что ты сделал с Гришей. Что ты сделал со мной.

Понятное дело, Тот, кто дремлет в Реке не удостоил меня ответом и просто ушёл, оставив мертвых стражей, которые убили его слугу. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как он отворачивается и уходит. Каждый раз.

***

Дальше вы знаете. Я живу у людей, которые называют себя моими родителями. Им позвонила моя бывшая жена Лена. «Жена» пишу без кавычек, потому что мне теперь всё равно, была ли она мне женой или нет. Я не знаю и не помню ни её, ни её сына Серёжика, а документы – документы можно подделать. В наше время, при современном развитии печатного дела… Квартиру я потерял, и, когда вышел из клиники, деваться мне было некуда, потому что Наташа не стала с ними бороться, а заочно подала на развод и уехала в другой город с Олесей вместе, так мне сказали врачи; они ещё говорили, что она вообще Гришина жена, но это уже совсем бред. А тут эта пожилая пара; в общем, я согласился жить у них, тем более, что государство не возражало. Все убийства – пять мужчин, одна женщина – хотели повесить на меня, и это почти выгорело, но операм не свезло: пока я в клинике жрал барбитураты, Гриша, или кем он там стал, замочил или покусал ещё полдюжины причастных и не очень. Был большой шухер в городе, еле замяли. Меня оправдали, но как-то, знаете, всё равно.

Я зову их «мамой» и «папой»; они добрые люди, а мне не трудно. Работаю в местном ЖЭКе, убираю территорию. Недавно взяли в кредит мне компьютер и подцепили интернет, теперь ночами сижу на форумах, читаю разные сайты и потихоньку сам начинаю писать – может, что и получится, порадую родителей. А то мама грустная, потому что ей часто звонит Лена, и она потом плачет.

И ещё иногда, ночами, я думаю тихо-тихо: а ведь может быть, что это ещё не конец.

Может же?

***

Да продлится твой сон, Тот, кто дремлет в Реке!

Да не дрогнет веко твоё, Тот, кто дремлет в Реке!

Да не явится миру твой панцирь, да не ступят лапы на берега!

Смерть – милость для видевших, проклятие – манна для разбудивших!

Каждый миг сна твоего – дар живым,

Тот, кто дремлет в Реке!

Женщина с аллергией на электричество

Директор сказал:

– Надо ехать, Паша.

Паша – это я. Ехать надо мне.

Жую губами, втягиваю и надуваю щёки – типа мы на равных, типа я думаю и прикидываю.

– Куда? – Типа я не знаю.

Директор, Владимир Сергеевич, подхватывает игру – трёт нос: типа думает, стоит ли меня, ценного специалиста и практически своего приятеля, на два дня отрывать от дел; выдирать из контекста, так сказать. Понятно, что он давно уже решил. Понятно, что никуда я не денусь. Но директор без политеса – не директор, так он считает.

– Багатайский район.

В мозгу с легким и даже ощутимым чпоканьем всплывает карта республики. Где-то наверху, на севере. Заныла задница, превентивно: дороги туда не то что отвратительные, их просто нет. За ненадобностью.

– А как туда вообще ездят?

Это я типа ещё не согласен. Это я вроде как имею в рукаве некий Вариант Не Ехать. Зависящий от того, как туда ездят, вообще.

– С мужем её поедешь. У него какая-то попутка, там ещё два места. – Владимир Сергеевич чувствует, что он прокалывается, ведь ещё типа ничего не решено, и поправляется. – Вроде бы охотники какие-то.

Ясно. Два места – одно для меня, другое – контрольное.

– Командировочные, – как бы спрашиваю я.

Значит, я согласен.

Тряпка.

– Будут, конечно, –