Обмен по-кошачьи, или Девять жизней на двоих - Алекса Вулф
— Вы хотите, чтобы я перестала брать её на работу, — подытожила Муся. Это был не вопрос. Это была констатация факта.
Волков кивнул.
— Я хочу, — сказал он наконец, — чтобы вы поняли: я не против. Ни против кошки, ни против того, как вы… изменились. Но я — руководитель. И должен думать о коллективе. Особенно если у кого-то появилась аллергия…
— У неё нет аллергии, — перебила начальника Муся. — Только глупая зависть.
— Возможно, — как-то быстро согласился Волков. — Но я не могу рисковать. Поэтому… — он вздохнул, и я увидела, как ему самому тяжело давались эти слова. — …придётся оставлять кошку дома. В конце концов, я же оставляю Маркиза дома, и он не сильно переживает по этому поводу.
Последнее Александр сказал с улыбкой, надеясь разрядить обстановку.
— Я понимаю, — сказала вдруг Муся, и я уставилась на неё в изумлении. — Вы правы. Правила есть правила. Не вы их придумали, но соблюдать должны все.
Волков посмотрел на неё с облегчением. Неужели он переживал, как она отреагирует на приказ? Но это странно. Если отвлечься от личной обиды — потому как я точно знала,что причина недовольства Натальи не аллергия, — то босс мог быть и более категоричным и жёстким. Вместо этого он закрывал глаза на то, что мы с Муськой систематически нарушали правила.
Тогда почему он так боялся моей, то есть Муськиной реакции?
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я знал, что вы всё поймёте.
Он помолчал, а потом добавил, и в его голосе послышались тёплые нотки:
— Знаете, я в последнее время чувствую себя будто околдованным. Ваша кошка, — он кивнул на меня, — она какая-то особенная. Смотрит так, будто всё понимает. Может, она и правда помогает вам писать?
— Может быть, — улыбнулась Муся и потрепала меня между ушами.
— Я бы с радостью закрыл глаза на эти правила, — вдруг признался Волков, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Но не могу. Вы уж простите своего строгого начальника.
Он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, почти домашней, что моё сердечко сладко замерло, будто предвкушая что-то волшебное.
— Мы поняли, Александр, — кивнула Муся, поднимаясь. — Спасибо, что объяснили. И спасибо, что не накричали.
— На вас невозможно повышать голос, — улыбнулся он, и в его глазах заплясали озорные огоньки. — Вы обезоруживаете.
Если бы на месте Муськи была я, то слова босса точно заставили бы меня застыть в полупривставшем с кресла положении. Но, к счастью, пока моим телом “рулила” Муська, а на неё слова Волкова не производили такого мурашечного впечатления, как на меня.
Попрощавшись с боссом, мы вышли из кабинета. До самого коридора шли в гробовом молчании, под прицельными взглядами коллег. И лишь в самом коридоре, оказавшись в относительной безопасности от чужих ушей и глаз, я смогла выдохнуть.
— Он прав. Чёрт возьми, он прав. Но как же обидно.
— Он не хотел, — сказала Муся, прижав меня к себе. — Я видела. Он и сам расстроен.
— Знаю, — вздохнула я. — Поэтому и обидно вдвойне. Не могла эта Наталья подольше не замечать нарушения правил!
Муська едва слышно хохотнула. Я же, выплеснув эмоции, наконец тоже успокоилась.
Буря миновала, шторм закончился без жертв, а моя маленькая лодка всё ещё была на плаву.
Вечером мы сидели дома и пили чай.
Муська молчала, но как-то спокойно, расслабленно. Чувствовалась от неё непоколебимая уверенность в том, что всё будет хорошо.
Я же сидела на подоконнике, глядя на танцующие снежинки за окном, и думала. О том, как сегодня Муся отстаивала наши границы. О том, как Волков (который, скажем честно, мог бы просто приказать) извинялся за поведение Натальи и пытался мягко объяснить свои требования. О том, как мир вокруг стремительно менялся, и вместе с ним менялась и я.
— Мусь, — сказала я позже, когда мы ложились спать. — А ты заметила, как он на меня смотрел? Не на тебя — на меня? Когда говорил про “околдованного”?
— Заметила, — спокойно ответила кошка, сворачиваясь в позе эмбриона, — привычки кошачьей натуры. — Ты ему нравишься. Твоя кошачья версия.
— Дурочка ты, — фыркнула я беззлобно, но от её слов внутри разлилось приятное тепло.
Нравлюсь. Я ему нравлюсь.
Не знаю, видно ли было по кошачьей морде, но душа моя улыбалась.
— Я кошка, — напомнила Муська. — И знаю, о чём говорю. Он задерживал взгляд. На тебя смотрел. Не на меня, а на тебя, маленькую и пушистую.
— Это потому что я пушистая, — буркнула я, совсем смутившись.
— Это потому что ты — это ты, — ответила Муся и закрыла глаза. — Спи. Завтра новый день. И, может быть, нас ждут приятные новости.
* * *
Но утром ничего не произошло. Я с волнением матери, собирающей ребёнка первый раз в первый класс, давала наставления Муське перед первым самостоятельным рабочим днём. Но кошка была максимально спокойна. Она уверила, что уже давно запомнила всё, что следовало знать. А статьи она всё равно принесёт домой перед тем, как показывать начальнику.
Проконтролировав её внешний вид и заставив несколько раз продиктовать мне порядок действий, вплоть до того, на какой транспорт садиться и во сколько, я с сожалением уставилась на закрывшуюся за Муськой дверь.
Тишина квартиры давила. Я смотрела и смотрела на бездушный кусок дерева и начинала понимать бедных домашних зверушек, вынужденных скучать по своим хозяевам, пока те работают.
Наверное поэтому большую часть дня я просто проспала. Чтобы хоть как-то приблизить момент встречи с Муськой.
Вечером же, когда она, наполненная впечатлениями, рассказывала о том, как прошёл день, я будто заново ожила.
Так и пролетела неделя, не подарив нам никаких новых событий, до самой пятницы.
В этот вечер Муська вернулась домой после работы сияя, как новенькая лампочка.
— Он уезжает! — выпалила она прямо со входа, скидывая пальто на тумбочку.
— Кто уезжает? Куда? — я запрыгнула на тумбу и с неодобрением покосилась на брошенную так неряшливо вещь. К аккуратности
